Рукавом вытираю кровь с лица, переводя взгляд с одного мертвого тела на другое. Черт, это было близко. Это могло быть намного хуже.

— Мы поднимемся наверх и проверим, нет ли в особняке больше никого, — говорит Михаил и ведет остальных мужчин наверх, в основном для того, чтобы дать нам немного уединения, как я полагаю.

— Как вы меня нашли? — отрывисто говорю я, забирая у Зени пистолет, подхватывая ее на руки и крепко сжимая. Я весь в крови, и она впитывается в ее одежду, но я знаю, что ей все равно.

Зеня запускает пальцы мне в волосы, глядя на меня с отчаянным выражением лица, уверяя себя, что со мной все в порядке. — Ты не отвечал на мои звонки. Никто не знал, где вы, а Михаил нашел пятна крови на подъездной дорожке. Я запаниковал, но потом вспомнил некоторые странные вещи, которые заметил в последнее время. С тех пор, как мы объявили о своей помолвке, Элеонора уставилась на нас так, что я задумался, что творится у нее в голове. Засос на ее горле на дне рождения Ланы, и я видел ее машину, припаркованную возле этого дома, в день нашей помолвки. У Элеоноры нет веских причин торчать рядом с Ленковым, если только она не использует его, чтобы причинить тебе боль, так что я рискнул, что ты здесь.

— Спасибо, черт возьми, ты это сделал, — выдыхаю я, прижимаясь лбом к ее и крепко обнимая.

— Она обвинила Беляевых в страданиях и смерти Чессы, не так ли? — грустно спрашивает она.

— Она сделала. Судя по всему, ей нравилось наблюдать, как мы разрываем себя на части и страдаем последние несколько лет, и ей не нравилось видеть, как мы снова собираемся вместе.

— Давай никогда больше не допустим, чтобы подобное повторилось, — говорит Зеня, хватая меня за плечи и глядя мне в глаза. — Я хочу, чтобы с этого момента мы были сильными вместе.

— Всегда, — шепчу я.

Зеня грустно смотрит на тело Элеоноры. — Мне понравилась Чесса. Элеонора мне тоже понравилась. Мои братья и сестры уже так много потеряли, и теперь они потеряли свою тетю. Она должна была подумать о них, пока строила свой ужасный план.

Я смотрю на красивое лицо Зени и вспоминаю, как близок был к тому, чтобы предпочесть месть любви. Я безумно рад, что женщина в моих руках смогла оттянуть меня от края, напомнив мне обо всех причинах, по которым я люблю ее. Месть не сделала бы меня счастливым. Месть — это яд.

Я глажу ее костяшками пальцев по щеке, бормоча: — Вы спасли мне жизнь, Пахановна . Я должен защищать тебя, помнишь?

Она поворачивает свое лицо ко мне с прекрасной улыбкой на губах. — Я хотел вернуть должок, мой красивый незнакомец в черном. Говорил ли я тебе в последнее время, что люблю тебя?

— Расскажи мне еще раз, — требую я, жаждая ее.

— Я люблю…

Я наклоняюсь к ее губам в требовательном поцелуе и резко вдыхаю, когда она открывает свои губы для моего языка. Она на вкус как все, что я жажду.

Кровь и опасность.

Сталь и пули.

Вот из чего состоит наша любовь, и я никогда не отпущу эту девушку, пока жив.

ЭПИЛОГ

Зеня

В ту ночь, когда мы с Кристианом впервые занялись любовью после того, как я сказала ему, что беременна, я подумала, что он глупый, потому что замерз и беспокоится, что навредит ребенку. Когда я иду под руку с отцом по проходу в сводчатой церкви, я понимаю, о чем он действительно беспокоился. Что мы не заслужили наш счастливый конец. Мы недостаточно пролили кровь, недостаточно сражались или отбили наших врагов.

И он был прав. В то время вокруг нас в тени еще кружили враги, жаждущие разорвать наше счастье, но теперь мы победили их. Мы с ним боролись за то, чтобы быть вместе, и пока мы боролись, мы влюбились.

Я улыбаюсь Кристиану, медленно иду рядом с отцом, мое длинное белое платье скользит по полу, и он отвечает на мою улыбку сияющими глазами. Он носит серый костюм и черную рубашку, но без галстука. Когда он заметил намек на кружево на моем свадебном платье после примерки, у него случился кризис из-за собственного наряда, и он сказал, что все-таки наденет галстук, потому что не хочет меня подводить.

— Ты никогда не подведешь меня, — сказала я ему, целуя его и улыбаясь. — Кроме того, невеста тоже не будет выглядеть традиционно. Я буду чертовски беременна в этом платье.

— Даже лучше, — сказал он с дьявольской ухмылкой и поцеловал меня крепче. — Все в порядке. Шишка для тебя и без галстука для меня. Мы сделаем это по-своему.

Папа крепко сжимает мою руку и опирается на свой кислородный баллон, но улыбается, когда играет музыка. Вокруг нас так много счастливых, улыбающихся лиц, и я упиваюсь каждым звуком и взглядом. Это день свадьбы, о котором я мечтала, и на моих ресницах слезы, когда я целую отца в щеку, помогаю ему сесть впереди, передаю цветы Лане и присоединяюсь к Кристиану у алтаря.

Кристиану все равно, ждет ли священник или еще не время целовать меня. Он берет мое лицо в ладони, трогает мои кудри, шею и плечи, талию и, наконец, мою шишку.

— Я люблю тебя, — выдыхает он, упиваясь мной, и нежно целует меня в губы.

И это самый важный момент всего нашего свадебного дня. Не наши клятвы, не вечеринка. Тот тихий момент с Кристианом у алтаря, когда он показывает всем, кто нам небезразличен, что я его, а он мой. Навсегда.

Демьян Троян Беляев рождается через пять с половиной месяцев после нашей свадьбы в два часа ночи, и он наполняет родильное отделение роддома своими сильными возмущенными криками. Кристиан первым держит его, и он смотрит на своего сына с самой красивой улыбкой, которую я когда-либо видел на его губах.

Он кладет ребенка мне на руки и целует мой вспотевший лоб. — Ты потрясающий, одуванчик. Посмотри, что ты сделал.

— Мы сделали, — шепчу я, восхищаясь крошечным красивым личиком нашего сына. За всю свою жизнь я не видел ничего столь прекрасного. Мы с Кристианом склоняемся над младенцем и вместе смотрим на него.

Я настаиваю на скорейшей выписке, потому что Демьян должен с кем-то встретиться. Через восемь часов после родов я выхожу из больницы с ребенком на руках, и Кристиан отвозит нас в хоспис к папе, потому что мы больше не можем заботиться о нем и справляться с его болью дома.

Мне так больно видеть, что папа такой ослабевший в своей постели. Со всеми эмоциями и детскими гормонами, циркулирующими в моем теле, я не рыдаю, когда сижу у его постели, но слезы текут по моим щекам, когда я сквозь них улыбаюсь.

— У него твои глаза, Кристиан, — говорит папа, поднимая кровать, чтобы он мог сесть с Демьяном на своих тонких руках.

Кристиан тяжело сглатывает и сжимает мою руку. Мгновение спустя его голос становится хриплым, когда он спрашивает: — Ты так думаешь?

Папа улыбается и гладит пальчиком щеку ребенка. — А я думаю, что у него мой нос.

Я смотрю на Демьяна и понимаю, что папа прав. Демьян — идеальное сочетание моих и папиных черт, а также Кристиана.

Кристиан сильно моргает, его челюсти сжаты. Его счастье от того, что он наконец-то услышал то, что всегда хотел услышать, горько-сладкое.

Папа скончался всего через две недели. Ему было всего сорок два, и хотя я знал, что это произойдет, я так много плачу. Мои братья и сестры тоже, и на этот раз я не убегаю и не рыдаю одна, потому что я думаю, что должна быть сильной ради них. Я с ними, и когда пройдет первая буря слез, я держу их всех в своих объятиях, чтобы облегчить боль.

Кристиан тоже здесь, чтобы обнять меня, а я обнять его, и горе отразилось на его лице. Как бы они ни ссорились, он и папа любили друг друга.

Я крепко цепляюсь за него и шепчу: — Я счастлива, что в конце концов мы все были вместе. Я не думаю, что смог бы сделать это без тебя. Нашей семье не суждено было развалиться.

— Никогда больше — говорит Кристиан и удерживает меня изо всех сил, и я чувствую, насколько он полон решимости держать нас всех вместе, сейчас и всегда.