«Что ж так все со мной криво⁈ — матерился Вася про себя, уже понимая, что не может свернуть, спрятаться, потому что Игнашка его заметил, уже улыбался, уже привставал с порога. — Почему я⁈ Сколько баб вокруг, а я попал на единственную, которую нельзя было трогать!»

Не оправдывался тем, что не знал этого факта. Не получится так, что взятки-гладки. Будет корить себя. Совесть будет жечь.

«Как не крути — западло!»

Вася не притормозил, не сделал попытки свернуть, спрятаться. Подумал, что его косяк, ему и до конца все пройти.

— Вася! — громко закричал Игнашка. — Вот, радость! А я сижу, думаю, с кем бы мне чарку испить. А тут — ты! Глаша! Глаша!

Игнашка уже кричал в дом. Одновременно бежал к калитке. Крепко обнялись.

— Ну, пойдем, пойдем! Посмотришь, как живу! Ты как здесь?

Вася промямлил что-то. На крыльцо выскочила Глаша. Тут же застыла, покраснела. Да и Вася, как ни старался, смущения скрыть не смог. Но смог понять, что мимо Игнашки такая синхронная растерянность его боевого друга и жены не прошла. Он коротко хмыкнул.

— Или вы уже знакомы? — спросил шепотом, улыбнувшись и наклонившись к Васиному уху, чтобы жена не расслышала. — И дом показывать не нужно?

— Игнат… — опять замямлил Вася.

— Пойдем, пойдем, — Игнашка хлопнул его по спине. — Вот, Глаша! Это — Вася. Знакомься! Сколько мы с ним пережили — недели не хватит, чтобы рассказать!

— Здравствуйте! — наконец открыла рот Глаша.

— Здравствуйте! — пролепетал Вася.

— Прошу в дом! — пригласила Глаша.

…За столом старалась не сидеть. Накрыла все, как полагается. Все время бегала, подавая еду.

— Затамашилась! — подъелдыкнул жену казак, наблюдая ее суету.

Глаша вспыхнула. Не смогла справиться с волнением, да, в общем-то, и испугом. Все время смотрела на мужа, видимо, ожидая, когда он перестанет изображать из себя хлебосольного хозяина и, например, возьмется за топор. Да и Вася пребывал в напряжении. Думал примерно так же, как и Глаша. Правда, вместо топора, представлял шашку. И все время себя успокаивал мыслями о том, что не им были заведены такие правила, что Игнашка, скорее всего, знал, что у Глаши был побочин, или даже — были. И, если так тут принято, то вряд ли разыграется кровавая драма.

«Все-таки — оправдываюсь! — усмехнулся Вася про себя. — Да нет. Не хочу, чтобы по глупости нашей Глаша жизни лишилась. Я-то сопротивляться не буду. Голова моя — повинная! Пусть отсекает!»

Вот уже до каких мыслей дошел Вася, чокаясь кизляркой в очередной раз и заедая её гребенским решетчатым пирогом с тыквой!

— А ты каким судьбами здесь? — спросил совсем не унывающий Игнат.

— Дааа… — потянул Вася.

— К девкам хотел присмотреться? — Игнат улыбался очень широко.

— Ну, в общем… — Вася вздохнул. — Не то, чтобы приглядеться.

— А что? Не торонись, сказывай как на духу[1].

— Подумал, что хватит мне одному. Устал. Может, есть у вас какая на выданье? Хорошая.

После этих слов даже Глаша оживилась, вышла из ступора, хохотнула. Муж её поддержал.

— Да сколько угодно, Вася! И сплошь — хорошие! Такие, что раз обнимешь, про все на свете забудешь! А толку?

— В смысле?

Вася даже обиделся. Даже спину выпрямил. Рука невольно опять схватилась за темляк на тесаке, а глаза скосились на два Георгия.

— Да ты герой, спору нет, — усмехнулся Игнат. — И парень видный, красивый. Всякая замечтает, чтобы ты её обнял и на спину уложил. А толку?

— Игнат, ну что ты заладил: а толку, а толку? Ты нормально объясни! — Вася дернул воротник мундира.

— Глаша! — Игнат обратился к жене. — Разъяснишь?

Глаша, уже почти справившаяся с волнением, но, чуть краснея, кивнула.

— Не пойдут за тебя наши девки, Вася. — Глаша тихо улыбнулась. — Прав Игнат, ты парень видный. А только наши девки за тебя не пойдут. Потому что ты — не казак.

— И что с того? Ну, не казак. Но ведь тоже солдат. Не трус.

— Вот ты…! — Игнат чуть не задохнулся от возмущения. — Мы ж тебя калекой не выставляем. Твердим, что всем хорош! Но так у нас заведено! Выйдет наша не за казака, знает, что народ её осудит! Отвернется! А кому такая жизнь мила? Будь у тебя хоть вся грудь в орденах!

— И что? Везде так?

— Везде, Вася, — вступила Глаша. — Даже на самых отдаленных хуторах.

— Понятно! — Вася вздохнул.

— Ну, ты пошто разсуслился? — Игнат наполнял стаканы. — Ты не об этом думай сейчас, что не поможем тебе в твоей беде. Ты радуйся, что душа твоя не очерствела. Наоборот, жива, любви хочет. А раз душа жива, найдешь с кем голубовать! Давай, за это и выпьем!

… Вася вышел через час. Чуть покачивался. Выпили с Игнатом достаточно. Прощание с Глашей, как и «знакомство» вышло натужным, со взаимным покраснением. Но как-то справились. Глаша после робких рукопожатий тут же бросилась убирать со стола.

Вася едва дошел до калитки, когда его окликнул Игнат.

— Вася!

— Что? — Вася обернулся.

— Погоди, китель накину, провожу!

«Или все-таки будет мордобой?» — с тоской подумал дважды георгиевский кавалер.

Некоторое время шли молча. Игнат улыбался не переставая, наблюдая за смурным Васей.

— Ты серьезно думал, что я тебе и Глаше бошки поотрубаю? — спросил, наконец, усмехнувшись.

Вася остановился.

— Игнат… — начал было опять мямлить. — Я же не знал.

— Знамо дело — не знал.

— Можешь и отрубить. Но, поверь, если бы знал, никогда бы не посмел.

— Знаю, Вася. Ты уже успокойся, — Игнат мягко хлопнул Васю по плечу. — Мы же с тобой столько пережили. Я, может, не долго пожил, но в людях разбираюсь. И гниль всегда смогу распознать. Ты — хороший человек. Настоящий. Да, неловко получилось. Но знаешь ведь, порядки у нас такие. По чести, уж лучше ты, чем какой-нибудь… Ну, ты понимаешь.

— Понимаю.

— И разве после всего, что мы с тобой вместе прошли… — Игнат опять усмехнулся. — Разве может между нами встать какая-то баба⁈ Пусть и моя жена. Что же мы тогда за человеки?

— Нет. Не может. И не встанет. Слово даю!

— Вот это разговор! Ну, давай, обнимемся. Раз промеж нас все так правильно!

Обнялись.

— Ты все равно прости меня, Игнат! Все равно, прости!

— Да сразу простил, Вася. Сам дойдешь? Или еще пройтись с тобой?

— Спасибо, Игнат. Дойду.

— Ну, давай!

Вася пошел. Игнат его опять окликнул.

— Вась!

— Да.

— А это у тебя что? — Игнат, улыбаясь, указал на сверток в руках Васи.

Вася вздохнул.

— Это холст. Глаша просила…

— Ну, и чего не отдал пишкеш[2]?

— Игнат! — Вася развел руками.

— Ладно! — Игнат рассмеялся. — Давай, передам! Вот ужо она возрадуется! Давно мечтала! А я не сподобился!

Коста. Тифлис-Манглис, октябрь 1839 года.

В середине месяца, аккурат к моему дню рождения 12-го октября, прибыл приказ из Петербурга о моем производстве в штабс-капитаны и награждении офицерским Георгием. Меня поздравили в корпусном штабе и нагрузили поручением — отправляться в Манглис, чтобы отвезти свои документы и доставить решение суда с личной пометкой Государя по делу князя Дадианова с обязательством донести его до личного состава полка. Еле отболтался и выговорил себе право выехать завтра.

Начальник штаба, генерал-майор крохотного росточка, немец по происхождению Павел Евстафьевич Коцебу таинственно намекнул:

— В полку не задерживайтесь. Документы отдали — и сразу назад. Есть серьезный разговор!

Я был в легком раздрае. Не от загадок от чванливого «фона». Когда праздновать свою «днюху»? Если следовать цифрам, то родился не 12-го, а на 12 дней раньше, то есть 30-го сентября[3] Но я так привык к 12-му числу, что не отказал себе в удовольствии. Да и обмыть новые звездочки на эполетах и славный крест на груди сам Бог велел!

Мика опять своим «указом», закрыл таверну пораньше. Тамара своим — запретила мне появляться в таверне раньше девяти вечера. Приставила Бахадура, чтобы я не нарушил её приказа. Я, обуреваемый любопытством, подступился к пирату с расспросами.