Как мне обрадовался капитан! Как я обрадовался видеть его здоровым и бодрым! Расспросов и воспоминаний хватило до глубокого вечера.

Конечно, Федор Федорович вцепился в нас, как клещ, стремясь вызнать все подробности взятия Ахульго. Солировал Милютин — и как прошедший всю экспедицию от начала и до конца, и как выпускник Академии Генштаба, куда лучше меня разбиравшийся в военной науке.

— Все наши действия носили характер непродуманности и какого-то лихого кавалерийского натиска. Штурмовать без подготовки крепости неприятеля, которому помогает сама природа? Что за глупость⁈ Отсюда и огромные потери, и ложь в отчетах.

— Граббе — мой учитель, наставник в военных делах. Мне неприятно слышать ваше осуждение, — возразил Торнау. — На войне всякое случается.

— Согласен! Тогда подведем итоги. Чего мы добились?

— Горцы получили серьёзнейший урок, который не скоро забудут, — выдал я общепризнанную мысль.

Милютин поморщился.

— Я бы не был столь категоричен. Ни одна из целей компании не достигнута.

— Как это? — хором удивились мы с Торнау.

— А вот так! Мы покинули земли гумбетовских обществ, не заложив там укреплений. Что помешает местным лезгинам и далее поддерживать мюридов? Мы получили щелчок по носу у Чиркея. И там крепость не построили, хотя она была в планах. То есть весь поход — это бессмысленная трата людей и материальной части, не принесшая нам никаких выгод. Только и остается генералу рассуждать о «нравственном влиянии».

В рассуждении молодого офицера было зерно истины. Он, несмотря на свой возраст, производил впечатление серьезного и вдумчивого человека.

— Я вам больше того скажу. Из разговоров с офицерами, чьи полки служат на Линии, я сделал вывод: наша боеспособность после всех потерь в батальонах крайне ослабла. Если продолжится война в Чечне и Дагестане, выполнять поставленные задачи будет просто некому.

— Но и у горцев неисчислимые потери! Самые стойкие, отважные и опытные сподвижники Шамиля сложили головы в Аргвани и Ахульго. Тысячи! Убиты его «генералы» — Али-бек и Сурхай. Кто теперь поведет в бой его войска? — не удержался я от разумного возражения.

— Только на это и надежда, — согласился со мной Милютин. — Видимо, Авария пока выпала из-под влияния имама. Но чует мое сердце: теперь пришла очередь Чечни. Недаром Шамиль туда сбежал.

— А Чечне противостоит Куринский полк, потерявший половину состава, — задумчиво сказал я.

— Коста! И ты туда же? — не выдержал Торнау. — Ладно Милютин, он молод и судит поверхностно. Но ты? Разве ты не видел своими глазами, как в Причерноморье и на Кубани мы малыми силами давали урок за уроком черкесам?

— Брат Федор! Лезгины не черкесы. Ты бы видел их в бою! Они не отступают. Бьются до последнего. Быть может, чеченцы пока похожи своей манерой ведения боя на адыгов. Та же партизанская тактика. Натиск на арьергард и моментальный отход. Но это пока… Поверь, я знаю, о чем говорю. Нас ждут десятилетия кровавой борьбы.

Что я мог еще сказать моим собеседникам? Предупредить их о том, что Шамиль еще скрутит в бараний рог весь восток Северного Кавказа? В его победах многое сложилось воедино — и его гений, и яростная жажда свободы народов Дагестана и Чечни, и… глупость русских генералов, вроде Граббе. Я давно понял, что остановить ход истории здесь — все равно, что заливать пожар в доме из детского ведерка…

— Вы правы, господин поручик, — согласился со мной Милютин, вырвав меня из рассуждений. — Именно так и действовали чеченцы, когда мы возвращались в мае во Внезапную. Наше отступление напоминало бегство.

Торнау удивленно смотрел на нас. Понимал, что мы не гадаем на кофейной гуще, а, пропустив через себя множество эпизодов боестолкновений, сделали свои выводы. Очень серьезные выводы, а не досужие допущения диванных стратегов.

— Куда ты дальше, брат Федор? — спросил я, прерывая тягостное молчание.

— На Черноморскую линию.

— Трудные места. Здоровья лишиться можно запросто. Тебе ль не знать?

— Мы люди подневольные. Куда прикажут, туда и двину.

— С разведкой — все?

— Хватит с меня подвигов! — рассмеялся капитан. — Послужу по обер-квартирмейстерской части. А ты?

— Сам пока не знаю. Пока в свой полк, а там будет видно.

— Жди повышения в чине. Боевое ранение как-никак, — кивнул Торнау на мои руки.

Я пожал плечами. Впереди полная неизвестность. Словно закрыл последнюю страницу книги, и теперь пришла пора новой.

— Возьмете попутчиком до Тифлиса? Мне ваша компания по сердцу.

— Мог бы и не спрашивать! Где думаете, господа, остановиться в Тифлисе?

— К немецким колонистам сунемся. Или поспрашиваем знакомых офицеров. Может, примут на постой.

— А гостиница? «Пушкинъ»?

— Эка, брат, ты хватил! «Пушкинъ»! Туда очередь на полгода!

Милютин хитро прищурился. Ждал, что я скажу, припомнив мой прощальный диалог с унтер-офицером Девяткиным. Я не подвел ожиданий поручика.

— Тогда, господа, у меня есть для вас сюрприз!

[1] Позднее летописец Куринского полка, Г. Н. Казбек, напишет: мол, с 1839 года, начиная с Ахульго, куринцы вступили, как полк, в пору зрелости. И из этих славных молодцев выросла мощнейшая фигура куринца, которая покроет себя славой в Кавказской войне в 40-х-50-х. Стесняемся спросить: а из кого выросла та славная фигура? Из нескольких сотен уцелевших, чью грудь украшала медаль за взятие Ахульго?

[2] Вся эта вакханалия воровства полкового начальства, «сукно моченое» и барщина солдат женатых рот, сопровождала всю Кавказскую войну до самого ее конца.

[3]В описываемое время слово «туземец» не носило оскорбительного оттенка. Это был синоним слово «местные». Даже грузинских князей так называли в своих воспоминаниях офицеры.

Вася. Грозная, осень 1839 года.

На Куринский полк выделили 75 Георгиевских крестов. Один из них достался Васе. Получив награду перед строем, он, как и обещал Пулло, написал отказ от офицерского чина. Получил серебряный темляк, из-за которого теперь пришлось таскаться по расположению с тесаком на бедре. Не со здоровенной двухкилограммовой «бандурой» с зубьями, а с искривленным клинком 70-сантиметровой длины с гардой из красной меди. Непривычно, но оно того стоило. Офицеры, заметив темляк, поощрительно улыбались, нижние чины проявляли почтение. В деньгах вышла хорошая прибавка: теперь полагалось унтер-офицеру Девяткину в год 219 рублей ассигнациями. Если прослужит пять лет после своего отказа от производства, по выходе в отставку получит полный пансион в размере прежнего жалованья. И даже по суду его не имели права подвергать телесному наказанию.

Большим человеком стал Вася! Впору бы загордиться. Но обстоятельства не позволяли.

Родную карабинерскую роту раздергали по разным гарнизонам. Васю бы не миновала схожая участь, даже Лосев ничем не мог помочь. Спас Руфин Иванович. Его заповедная сотня не была расформирована. Пулло поставил ей задачу по-прежнему кошмарить чеченские аулы и вести глубокую разведку. Предстояли дальние рейды. А, значит, Вася в крепости будет пребывать урывками. Нужно что-то делать с детьми. Мысли об отставке он сразу отбросил, как бессмысленные мечтания. На что жить, где? Что он вообще умеет, кроме как воевать? Да и не поймут его сослуживцы, если молодой по сравнению с большинством парень надумает уклониться от службы. Осудят. Руки при встрече не подадут. К счастью, у Васи был куда более толковый вариант.

Погожим октябрьским деньком унтер-офицер Девяткин отправился в форштадт знакомить ребятишек с новой мамой, с супругой поручика Лосева. С потенциальной, если по правде.

Евдокия Петровна была одной из тех тысяч и тысяч офицерских жен, которым Россия также была обязана своей военной славой.

Насмотрелся на таких Вася с детства. Большая военная часть была неподалеку от его родного города. Знал по многочисленным историям, как обычно происходило создание подобных семей. Заканчивающие военные училища новоиспеченные лейтенанты в подавляющем большинстве своем сразу же женились. И уже на место службы отправлялись с молодыми супругами. Так потом и тянули вместе эту нелегкую лямку, скитаясь по всей стране. Были и удивительные для Васи особенности в распределении офицеров по местам будущей службы. Так, например, он знал, что первые в учебе имели право выбирать. И каково же было удивление Васи, когда он узнал, что отличники, почти без исключения, сразу же выбирали наиболее отдаленные края великой страны. Соответственно, Камчатка считалась лучшим местом службы. Год там шел за три. Ну и потом по мере убывания: какой-нибудь Владивосток, Чита и т.д., где уже год шел за два. Ну и деньги на порядок выше, чем в других, не таких суровых и далеких краях. Теперь можно представить юную девушку, только что окончившую школу в каком-нибудь Донецке. Выходит замуж за лейтенанта, окончившего местное высшее военно-политическое училище, и покидает свой благословенный край, отчий дом, оказавшись в Благовещенске. Слушая рассказы таких жен (часто захаживали в гости к родителям), Вася вдруг понял еще одну странную особенность. Многие девушки, жившие в городах, где были высшие военные училища, уже с детства проникались идеей выйти замуж за лейтенанта. Считалось нормой. Более того — удачным выбором. Вася поражался: что же это за удача, если потом оказываешься за тридевять земель, порой в таких условиях, что даже от рассказов тебя поневоле дрожь охватывает⁈ А жены повествовали про свои мытарства часто со смехом. Помнил, как одна из них, уже жена полковника, рассказывала про первые годы в Чите. Жили в небольшой комнате. Промерзала так, что одна стена даже льдом покрывалась.