– Ты помнишь, который был час?

– Я уже поужинал. Мама даже не заметила, как я вышел.

Паком опустил голову; он казался возбужденным. Быстрым движением он схватил бутылку карибу и отхлебнул прямо из горлышка.

– Вино нельзя.

Он задумчиво ухмыльнулся и стал подбирать со своей тарелки крошки пирога.

– Что Эмма делала? – настаивала молодая женщина, сгорая от нетерпения и волнения; она была несколько удивлена тем, что обнаружила у Пакома некую живость ума.

– Я не знаю, но она сказала, чтобы я ушел.

– Паком, умоляю тебя, что она делала, пока ты прятался?

– Она шла у воды. Нехорошее озеро… Потом приехала другая машина. Выбежал какой-то мсье, забрал Эмму. Красивая сумка упала. Я ее подобрал и быстро ушел. Теперь мне надо возвращаться. А то мама будет злиться.

Не дожидаясь ответа Жасент, Паком поднялся, перевернув свой стул, и выбежал на улицу. Жасент окликнула его, но так тихо, что он ее не услышал. В этот момент появилась Матильда, на ней не было лица. Она вошла через маленькую дверцу, ведущую в деревянный сарай.

– Я слышала ваш разговор, – призналась она. – Господи всемогущий, что же ты теперь будешь делать, голубушка?

– Сначала все как следует обдумаю. Если перевести на человеческий язык все то, что рассказал бедняга Паком, из этого следует, что Эмма приехала сюда, в Сен-Прим, на такси или же с кем-то, кто ее высадил. Его рассказ неясен… Можно подумать, что такси ждало ее… Хотя нет, «выбежал какой-то мсье, забрал Эмму» – это означает что-то другое. Зато теперь у меня есть наконец объяснение этой истории с сумкой, и я понимаю, почему внутри нее было сухо.

– Я того же мнения. Знаешь, Жасент, Пакому сложно разговаривать так, как всем нам, но он не такой уж и глупый. Об этом свидетельствует то, что свою тайну он не сохранил. Он мог бы еще долго молчать.

– И почему же, как ты считаешь? Он ни в чем не виноват, он мог ответить мне, когда я расспрашивала его тогда, в день похорон.

– Может быть, ему было стыдно или же он боялся из-за сумки Эммы. Он любит собирать отовсюду разные безделушки, но мать отчитывает его за это, называет вором. Поэтому он и стал играть в молчанку. Как бы там ни было, но тебе, детка, удалось развязать ему язык.

В голосе Матильды не чувствовалось ни воодушевления, ни удовлетворения. Она тяжело опустилась на стул и налила себе вина.

– Ничего хорошего эта история не предвещает.

– Да, ничего хорошего, но и ничего конкретного. Мне жаль, но я пойду. Не сердись на меня, Матильда. Завтра утром мы с Лориком сядем на поезд. К счастью, железнодорожные пути починили. Мне нужно повидаться с доктором Мюрреем.

– Минутку, не убегай так быстро. Ты решилась рассказать своим об этой странной истории с письмом?

– Я сказала об этом Сидони, и она прочитала все записи в Эммином дневнике. Пока она не соглашается на то, чтобы мы рассказали об этом родителям и брату. Она утверждает, что это причинит маме боль, что она станет задавать себе массу вопросов, как и я, а это принесет ей новые страдания. Я понимаю ее. В сущности, это, возможно, не имеет ни малейшего значения.

– Я бы не была в этом так уверена, голубушка! Вполне возможно, что все в точности до наоборот.

Жасент не знала, что ответить. Она ушла, не забыв поцеловать на прощание свою пожилую подругу – это уже стало традицией.

Ганье пригласили родственников на обед: они хотели как-то отвлечь Эльфин от ее любовных переживаний и отпраздновать наступление ясной погоды. На Корали, супруге Люсьена, было прямое, выкроенное по последней моде платье с зелеными стразами, доходившее ей до середины лодыжек. Ее лоб обрамлял тюрбан, который выгодно подчеркивал ее пепельные кудри.

– Подумать только: во время всех этих наводнений мы были в Квебеке! – вздохнула Корали, держа в руке бокал. – Мы следили за событиями на расстоянии, узнавали обо всем из газет.

Фелиция Мюррей, ее племянница, к которой она обращалась, молча кивнула. У нее больше не было никакого желания говорить о паводках на озере, пострадавших фермерах, домах и мостах, унесенных жестокими водами.

– Я думаю, все сильно преувеличено, – вмешался Люсьен. – Валлас мог вести автомобиль, даже когда по дорогам, как они пишут, проехать было невозможно. Не так ли, Валлас?

– И все же, отец, на дорогу, которая обычно занимает минут тридцать, мы тратили несколько часов! Давайте уже садиться за стол! Я голоден.

– Тебе придется подождать: мы ждем нашего дорогого друга Ивана. Еще немного джина, Теодор?

– С удовольствием, – ответил доктор; в черном костюме, белой рубашке и галстуке-бабочке он выглядел очень элегантно.

Эльфин сидела в широком, обитом красным велюром кресле и курила сигарету. На ней было узкое прямое атласное платье цвета слоновой кости, украшенное на груди жемчужинами; она выставляла на всеобщее обозрение свои стройные красивые ноги, затянутые в шелковые чулки. Она изображала удрученный вид, однако в душе кипела от ярости: задето было ее самолюбие. Она была уверена, что в силах победить Жасент Клутье. Осознав, как ошибалась, Эльфин озлобилась и сделалась угрюмой. Валентина, горничная, стала жертвой ее плохого настроения, когда принесла тосты с заправленным лимонным соком муссом из лосося.

– Мадемуазель? – прошептала она, ставя перед Эльфин массивное серебряное блюдо.

К несчастью, лист салата, украшавший тосты, упал прямо на роскошный наряд Эльфин.

– Дура! – завопила та. – Ты запачкала мой шарф! Мама, посмотри! Я уверена, она сделала это нарочно.

Корали Ганье поспешила оценить масштабы катастрофы.

– Это всего лишь маленькое пятнышко, не стоит так расстраиваться! А вы, Валентина, впредь будьте внимательнее.

– Мне очень жаль, мадам.

– Однажды ваша неуклюжесть погубит вас! – съязвила Корали, раздраженная случившимся.

Горничная со слезами на глазах вновь пробормотала слова извинения.

– Поставьте поднос и возвращайтесь на кухню, – приказала Эльфин. После чего сердито заявила, что она поднимется наверх переодеться.

Валлас пожал плечами. Поведение сестры и родителей его угнетало, но он ничего не говорил, дабы не подливать масла в огонь.

– Становится все сложнее найти приличных домработниц, – заметила его кузина Фелиция.

– Нам нечего сетовать на Девони, моя прелесть, – ответил Теодор. – Сегодня она смотрит за ребенком. Если бы не она – нам пришлось бы брать с собой Уилфреда.

– Я щедро ей плачу, к тому же она уточнила, что соглашается сегодня на работу только потому, что ее супруг все еще в больнице.

– Может быть, поговорим о чем-то более приятном? – резко оборвала их Корали Ганье. – Я очень рада видеть вас обоих по прошествии всех этих жутких дней. Не так ли, Люсьен? Мы опасались обнаружить полностью опустошенный сад, но, слава небесам, мои гортензии, посаженные шесть лет назад, выстояли. Я привезла черенки из Квебека, купила их тогда по хорошей цене. Они очень быстро принялись – я горжусь этим.

– Ты никогда не изменишься, мама, – вспылил Валлас. – Пострадал весь регион Лак-Сен-Жан, люди потеряли свои земли, некоторые лишились даже своих домов, а ты, находясь в безопасности в апартаментах отеля «Шато Фронтенак» в Квебеке, волновалась за декоративные кустики.

Корали смерила сына холодным взглядом.

– Однако я предпочла бы шлепать босиком по воде, если бы это смогло уберечь твою сестру от пагубной связи с рабочим из Ривербенда, – парировала она. – И это происходило на твоих глазах!

– Он бригадир, – поправил мать Валлас. – И я не собирался становиться ее тенью, ей уже двадцать два года!

– Бригадир или рабочий – неважно: это не тот мужчина, который ей нужен, – лениво произнес Люсьен. – Я рад, что эта Клутье избавила нас от Пьера Дебьена.

Теодор вздрогнул, к его счастью, никто этого не заметил. Он налил себе третий стакан джина, стараясь казаться непринужденным.

– Медсестра Клутье, – повторила Фелиция. – Та, чья сестра утонула в Сен-Приме?