– А что? Я его ненавижу, презираю! Как вы можете терпеть его здесь, у нас дома, после всего того, что маме пришлось из-за него пережить? Он уничтожил ее своим эгоизмом!

– Не преувеличивай, Лорик! Мы обязаны папе жизнью. Если бы мама вышла замуж за другого, нас бы не было, а я, знаешь ли, очень рада тому, что ты у меня есть!

Этот разговор произошел накануне вечером, в сарае. Сидони хотела поцеловать брата в щеку, но он резко повернулся и их губы соприкоснулись. Это могло бы их рассмешить, но они, смутившись, быстро отошли друг от друга, словно преступники, которые расходятся после того, как совершили злодеяние.

Во второй половине дня Жасент направилась в почтовое отделение. Она ответила Пьеру, написав, как ей его не хватает и как она надеется вскоре увидеться с ним. Этот крик души, начертанный дрожащей от волнения рукой, вторил признаниям молодого человека, которые она несколько раз читала и перечитывала, одиноко стоя на крыльце родительского дома. Пьер завершал свое письмо словами любви.

Дорогая моя, ты у меня в мыслях с утра и до самого вечера, даже ночью. Я так много думаю о тебе, о нас, что становлюсь еще более рассеянным, чем обычно. Мне не терпится отвезти тебя в Сен-Жером, увидеть тебя, обнять. Как только посчитаешь нужным встретиться — дай мне знать.

Скромность помешала девушке ответить Пьеру в том же вольном духе, но она была уверена, что любимый сумеет прочитать между строк. Второе письмо Жасент оправила в Квебек на адрес Сьюзен Валлис: женщина проживала там на улице Парлуар, в верхней части города, возле монастыря урсулинок – как рассказал кюре Матильде, это самое древнее образовательное учреждение для женщин в Северной Америке. «Лишь бы нам не пришлось долго ждать ответа от этой дамочки!» – думала Жасент, глядя на то, как оба конверта аккуратно легли в почтовую сумку из плотной бежевой ткани.

Вскоре после этого она уже стучала в двери старого доктора Фортена. Для разговора с доктором она выбрала серый корсаж с длинными рукавами и черную юбку; волосы собрала в высокую прическу.

Видный доктор принял медсестру у себя в смотровой. Сидя за огромным столом из лакированного дерева, он дал Жасент возможность рассказать о ее проекте; при этом лицо его было непроницаемо, а очки сдвинуты к кончику носа.

– Выходит, мадемуазель Клутье, что вы, едва получив диплом, решили вернуться в лоно семьи и составить мне конкуренцию? Как будто не хватает того, что Матильда тайком и совершенно бесплатно лечит добрую половину моих земляков!

– Да нет же, доктор, я подумала, что могла бы быть вам полезной, в каком-то смысле – помогать вам. Вчера утром я встречалась с господином мэром; моя идея воодушевила его. То есть я никоим образом не собираюсь с вами соперничать!

– Вы так красивы, что этого было бы непросто избежать. Я просто подтрунивал над вами, дитя мое! В свои семьдесят два я имею полное право на отдых, супруга часто повторяет мне это. Безусловно, на мое место придет другой доктор. Я наведу нужные справки. А пока я был бы очень рад, зная, что за моими пациентами присматривает дипломированная медсестра. Надеюсь, у вас в скором времени получится арендовать дом в Сен-Приме. Как только вы там устроитесь – дайте мне знать, я отправлю вам людей. Там у вас будет чем заняться. Роды (в любое время дня и ночи), травмированные лесорубы, ожоги, ревматизм… Желаю вам удачи, мадемуазель Клутье. Жасент… ветрянка в 1910 году, в пять лет, в 1919-м – бронхит. Память у меня еще неплохая, верно?

Доктор Фортен поправил очки и немного наклонился к девушке.

– Мы потеряли вашу младшую сестру Эмму. Какое несчастье! В день похорон меня не было, но я осматривал ее, у Матильды, перед тем как ее обмыли и одели. В горле у меня стоял ком, когда я подписывал разрешение на захоронение малышки, которую видел на следующий день после ее рождения, в середине самой суровой из здешних зим.

– Когда я приехала в субботу вечером, Эмма уже была в церкви, – пробормотала Жасент. – Я была изнурена – я не спала сутки. Из-за наводнения в больнице Роберваля творилось что-то невообразимое… Я не знала, что это вы подписали разрешение на захоронение.

– Увы, это была формальность! Без которой я мог бы обойтись.

– И, по вашему заключению, смерть наступила оттого, что Эмма утонула? – тихо спросила доктора Жасент.

– Исходя из моего осмотра – да, несомненно.

– Ну конечно! Что за глупый вопрос! Прошу прощения, доктор. Не буду больше вас беспокоить. Доктор Фортен, я искренне хочу поблагодарить вас за понимание. Да, я забыла, у меня есть еще один вопрос, если вы позволите. Вы знакомы с доктором Теодором Мюрреем? Эмма несколько раз консультировалась у него, так как в последние месяцы жила в Сен-Жероме.

– Однажды я имел возможность пересечься с ним в Робервале, на одном из наших профессиональных собраний. Замечательный человек. Мне шепнули, что ему пришлось тяжело работать, чтобы стать врачом, ведь он был из бедной семьи. Но он удачно женился и благодаря браку смог завести свое дело, прикупив современную аппаратуру. Вы заставляете меня болтать лишнее, медсестра Клутье. В нашей с вами профессии необходима сдержанность. Значит, до скорого.

– До свидания. Большое спасибо, доктор.

Выйдя на улицу, Жасент запрокинула голову наверх, чтобы полюбоваться ярко-лазурным небом. Затем девушка быстрым шагом направилась к дому Матильды, которую навещала при любой удобной возможности. Поскольку дверь была открыта, Жасент переступила порог и на мгновение замерла. За столом сидел Паком, поглощая порцию пирога.

– Добрый вечер, – прошептала она. – Ты один? Где Матильда?

Слабоумный бросил на нее испуганный взгляд, спеша проглотить последний кусок.

– У господина кюре, – проворчал он.

Чувствуя себя неловко, Жасент присела на стул. Она с отвращением смотрела на странное выражение лица Пакома, на его густые брови и невыразительный подбородок. Усилия, которые прикладывала Брижит Пеллетье, чтобы приучить его к чистоте, были тщетными. Волосы были спутаны, усы лоснились. Под ногтями – грязь, рубашка засалена.

– Это был пирог. Ты его хотела?

– Нет. В любом случае он уже закончился.

Раскрыв рот, Паком начал раскачиваться из стороны в сторону. Жасент снова подумала о том, что он разговаривал с Эммой перед ее смертью. Осмелев, оттого что они находятся наедине, она снова предприняла попытку его разговорить.

– У меня есть кое-что из твоих вещей, Паком. Ты забыл это здесь. Смотри!

Жасент вынула из кармана юбки Эммин платок, который она, выстирав и пригладив, бережно хранила.

– Матильда сказала мне, что это твое. Я возвращаю его тебе. Он чистый.

Гримасничая, Паком отрицательно покачал головой. Жасент положила перед ним сложенный вчетверо платок.

– Я не хочу, он Эммин, бедняжка Эмма, утонула, плохое озеро. А еще он плохо пахнет…

– А раньше платок пахнул хорошо? Духами Эммы? Она была моей младшей сестрой, ты помнишь? Паком, будь умницей, я хотела бы знать, когда ты видел Эмму. Где была ее сумка, ее красивая белая сумка? Ты говорил еще, что моя сестра плакала, но когда?

И тут произошел один, на первый взгляд, незначительный казус. Растроганная собственным вопросом и теми образами, которые она воскрешала в памяти, Жасент заплакала.

– Не надо плакать, – пролепетал Паком. – Я хороший, не плачь… Если я тебе расскажу, не нужно никому говорить.

– Никому, – заверила его она, молясь о том, чтобы Матильда задержалась у кюре – ее возвращение могло оборвать эту едва завязавшуюся беседу.

– Эмма приехала на машине… Машина уехала. Я увидел Эмму, она шла к озеру. Красавица Эмма, я за ней пошел. Потом мы говорили. Она открыла сумку, достала конфеты, но я их не взял.

– Это тогда она сказала тебе, что эти конфеты плохие? – мягко спросила Жасент.

– Да, – кривляясь, пробормотал он. – Потом Эмма сказала, чтобы я ушел, но я спрятался у Жактанса.