Я приложила пальцы к запястью и без удивления отметила, что пульс слегка участился. Неважно, подумала я; быстрое сердцебиение заставит кровь сильнее течь по венам. С нами обращались, оказывая невероятные честь и уважение, но это не давало никакой гарантии, что мы переживём ночь. Я снова вспомнила древних ацтеков Америки. И слегка изменила позу, чтобы острие ножа не покалывало кожу. Я воспользовалась возможностью спрятать его, когда надевала нижнее бельё.

Мы двигались вперёд. Я сопротивлялась робким попыткам моей компаньонки втащить меня обратно в приличествующее уединение; глядя из паланкина перед собой, я видела сквозь занавески очертания головы Эмерсона. Над скалами взошла луна — ещё не полностью, но в этом холодном, сухом воздухе её свет был достаточно силён, чтобы озарить серебристым сиянием сцену, и ни один учёный не смог бы сдержать себя при этом зрелище. Лунный свет над древними Фивами! Не величественные руины, пережившие века, но стовратный город в гордом расцвете, с не тронутыми временем дворцами и памятниками. Мимо проскользнул пилон ворот; ряд колонн, увенчанных головой Хатхор^[127], образовывали портик величественного особняка. Справа простиралась широкая лестница с лежащими сфинксами вместо балюстрады^[128]; над ней возвышались стены с вырезанными монументальными фигурами. Яркое красное сияние освещало нам дорогу. Я вытянула шею, чтобы лучше видеть, но передние носилки закрывали мне обзор, пока мы не поднялись почти на самый верх: близнецы-пилоны парили высоко в небесах, их раскрашенные фасады озарялись пламенем факелов. Не нарушая шаг, носильщики проследовали через двор, заполненный колоннами, будто в гипостильном зале в Карнаке^[129].

В этот момент увещевания моей спутницы достигли истерической высоты, и, так как мы проходили в опасной близости от некоторых колонн, я неохотно убрала голову. Когда же я отважилась выглянуть в следующий раз, лунный свет исчез. Мы находились глубоко в сердце горы, и, по мере того, как проходили комнату за комнатой и коридор за коридором, я поражалась невероятности достигнутого. Какие полчища рабов, какие неисчислимые столетия понадобились, чтобы свершить подобное?

Наконец процессия остановилась, и паланкины поставили на землю. Мне удалось выкарабкаться, хотя занавески этому и препятствовали.

По сравнению с тем, что я видела раньше, эта комната была довольно небольшой. Тканые портьеры покрывали стены; с одной стороны стояли вырезанные из камня скамейки, покрытые подушками. Носильщики подняли паланкины и удалились тем же путём, что и пришли. Женщины набросились на меня и принялись выпрямлять юбки и понадёжнее закреплять булавки в моих волосах, как горничные высокопоставленной дамы, готовящие хозяйку к государственному приёму.

Я оттолкнула их и подошла к Эмерсону, который стоял, положив руку на плечо Рамзеса. Он протянул ко мне другую.

— Твоя маленькая ручка замёрзла, дорогая, — поэтически произнёс он.

— Воздух холодный.

— Хм, да. Удивлюсь, если… — Он замолчал, когда по комнате разнёсся нарастающий бронзовый гул. Болтовня и смех прекратились. Наши сопровождающие сгруппировались по рангам: некоторые впереди, другие позади. Завесы на одном конце комнаты поднялись с помощью невидимых рук. Вострубил ещё один бронзовый удар, и процессия двинулась вперёд.

— Сейчас окажемся на месте, что бы там ни было, — весело заметил Эмерсон. — Я только надеюсь, что эти проклятые сандалии не заставят меня упасть. — Я сжала его руку.

Коридор, по которому мы шли, был широким, но коротким — не более десяти-двенадцати футов. В дальнем его конце находились другие завесы — такого тонкого льна, что сквозь них пробивался свет, и виднелась богатая вышивка, украшавшая их. При нашем приближении эти завесы раздвинулись. Эмерсон споткнулся, но удержался и пошёл дальше.

— Господи… — услыхала я его бормотание.

Я испытывала те же чувства. Мы стояли в самом внутреннем святилище храма — огромном, высоком зале невероятных размеров. Колонны разделяли площадь на три прохода; в торжественной тишине мы прошли вниз по самому широкому, центральному проходу, в изумлении глядя на то, что открылось нашему взору.

И сколь ни удивительным оказалось это зрелище, но оно не было абсолютно незнакомым, ибо храм был заложен по тому же плану, что и в Египте. После прохождения через ворота с пилонами и колонного двора мы очутились в святилище — обители богов, которым был посвящён храм. Чаще всего встречались изображения божественных семей, по три божества в каждой — Осирис с Исидой и их сын Гор, или Амон с супругой Мут^[130] и сыном Хонсу^[131]. В конце этого святилища в нишах стояли ещё три статуи, но не принадлежавшие ни к одной из здешних триад. Слева сидела женщина, увенчанная изогнутыми рогами и державшая у груди голого младенца — Исида, кормящая молодого Гора. Статуя выглядела довольно старой, поскольку изображение матери-богини характеризовалось тщательной отделкой, без признаков грубости типичной мероитической или позднеегипетской работы.

В правой нише лежал ещё один знакомый — окоченевший, мумифицированный Осирис, правитель Запада (то есть мёртвых), чьи смерть и воскресение давали надежду на бессмертие его поклонникам. Но третий член группы, стоявший в центре (что символизировало величайшую важность), не принадлежал к этой божественной семье. Он возвышался на добрых двадцать футов. Его высокая корона, украшенная двумя перьями, и скипетр, который он держал в поднятой руке, были из золота, украшенного блестящей эмалью и драгоценными камнями.

— О Небеса, это же наш старый друг Амон-Ра, — сказал Эмерсон так хладнокровно, как будто изучал статую, выкопанную из четырёхтысячелетней могилы. — Или Аминрех, как его называют здесь. Не так, как его обычно изображали, но демонстрирующий атрибуты Мина, обладающего огромным^[132]…

— Хватит, — прервала я. — О, Эмерсон, мне очень тревожно. Я уверена, что нас вот-вот принесут в жертву. Поклонники Солнца совершали человеческие жертвоприношения, и Амон…

— Прекрати эти глупости, Пибоди. Дрянные романы, которыми ты зачитываешься, размягчили тебе мозг.

Так подавляюще велики были размеры храма, что потребовалось немалое время, чтобы достичь места перед главным жертвенником — ибо это был жертвенник, зловеще окрашенный тёмными прожилками. Процессия остановилась; наши спутники отступили, исчезнув в рядах жрецов, заполнивших оба боковых прохода.

Я только тогда увидела кресла, стоявшие по обе стороны от алтаря, когда двое мужчин вошли и заняли их. Одним из мужчин был Тарек, другим — его брат. Я попыталась встретиться взглядом с Тареком, но он смотрел прямо перед собой с каменным выражением лица. Настасен хмурился; он был похож на угрюмого ребёнка.

Последовало долгое молчание. Эмерсон начал ёрзать; он не любит формальные обряды любого вида, и его обуревало желание пренебречь своим положением и рассмотреть барельефы и жертвенник как можно ближе. Что касается меня, я считала окружающее достаточно интересным, чтобы сдержать растущее нетерпение. Ни одна из божественных статуй древнего Египта не дошла до нынешних дней в первоначальном состоянии; все они были ярко окрашены, а некоторые детали — такие, как борода на подбородке Амона, державшие Осириса крюки и цепи — создали из отдельных кусков дерева или драгоценных металлов. Мои глаза привыкли к полутьме, и я увидела, что стена за статуями не пуста, как мне казалось, но пронзена несколькими проходами. Ниша, в которой стоял Амон, была глубже и темнее, чем две других. Прищурив глаза, я заметила там какое-то движение.

Наконец, молчание нарушили отдалённые звуки музыки. Пронзительный свист флейт смешивался со скорбным мычанием гобоя; журчание струн арф прерывалось негромким биением барабанов. Музыканты вошли из дверей в задней части святилища, за ними следовали облачённые в чистые белые одежды жрецы, чьи бритые черепа сияли в свете ламп. Муртек и Песакер шли бок о бок, и, хотя шаг Песакера был длиннее и твёрже, старик умудрялся идти с ним в ногу, хотя для этого ему приходилось каждые несколько шагов припускать рысью. Затем появилось настоящее облако белых драпировок — Служанки кружились в торжественном танце. Я пыталась сосчитать их, но постоянно сбивалась, поскольку они постоянно кружились и пересекались в сложных узорах. Их движения одурманивали; и так продолжалось, пока они не остановились перед жертвенником, создав некий водоворот из ткани. Лишь тогда я поняла: танец совершался вокруг одного человека, который сейчас сидел на низком табурете. Как и другие, он был полностью закутан в белое, но одеяния сверкали золотыми нитями.