Трудно защищать себя от неизвестного, но мы сделали, что могли. Эмерсон уже переоделся в цивилизованную одежду, и я последовала его примеру, застегнув ремень вокруг талии и удобно разместив зонтик под рукой. По моему настоянию Эмерсон засунул маленький пистолет и коробку патронов в карман куртки. Он не любит огнестрельное оружие — и действительно справляется без него достаточно хорошо — но на сей раз не стал спорить, а мрачное выражение его лица заверило меня, что в конечном счёте я могу рассчитывать на последнюю пулю, как если бы пистолет был у меня.

Кроме своего незаменимого зонтика, я захватила нож и ножницы. Не очень-то мощное вооружение для борьбы с целым городом, но было приятно осознавать, что даже экспресс-штуцеры^[124] или картечница Гатлинга^[125] принесли бы лишь немногим больше пользы, так как стрелять из них могли только двое.

Мы сидели, ожидая, и наблюдали, как удлиняются тени и наползает синий сумрак. Я коротала время, записывая в дневник сегодняшние события. И стоило мне дойти до слов «нас только двое», как внезапное напоминание заставило меня бросить ручку.

— Где, к дьяволу, Рамзес? — спросила я.

— Язык, Пибоди, язык, — усмехнулся Эмерсон. — Он в саду с кошкой.

— Немедленно гони его сюда. Мы должны держаться вместе.

Рамзес — без кошки — вошёл в комнату.

— Я здесь, мама. Но я не верю…

— Не важно, во что ты веришь. Иди и переоденься.

— Сейчас не время, — ответил Рамзес спокойно.

— Что ты…

— Пибоди. — Эмерсон поднял руку. — Прислушайся.

Рамзес, естественно, уже всё слышал. Журчащий звук быстро перерос в полноценный… хор? Ну да, они пели, а гнусавые трубные звуки музыкальных инструментов аккомпанировали голосам. Прежде, чем я решила, хорошее ли это предзнаменование или наоборот, занавески отдёрнули в сторону, и музыканты рассыпались по комнате, распевая или рыдая во всю мощь голосов и с энтузиазмом бренча. За ними последовали чиновники — я узнала двоих, принимавших участие в банкете — и три женщины. Я уставилась на последних с нескрываемым любопытством, впервые увидав женщин, которые не были ни служанками, ни рабынями.

Впрочем, для изучения не осталось времени: прибывшие столпились, размахивая различными предметами. Я решила, что это — орудия для нападения, и потянулась к поясу. Пламя колебалось и мерцало, скрытое людьми. Ментарит — одна из служанок, во всяком случае — скользила по комнате, зажигая лампы. И тут в их свете я увидела, что лица пришельцев дружелюбны и озарены улыбками, и что наши гости принесли не оружие, но расчёски, щётки, горшки, вазы и груды белья.

Женщины собрались вокруг меня; мужчины окружили Рамзеса и Эмерсона.

— Послушайте! — возмутился Эмерсон.

— Я считаю, что они просто хотят привести нас в порядок, Эмерсон, — отозвалась я. Одна из женщин откупорила горшочек и поднесла его к моему носу; я ощутила сильный запах каких-то ароматических трав. Другая держала тонкое льняное одеяние.

— Именно против этого я возражаю… — речь прервалась чиханием. Я не видела мужа за спинами мужчин, но предположила, что ему тоже пришлось вдохнуть душистого масла. Понимая тщетность борьбы, он позволил увести себя, но я ещё долго слышала его после того, как потеряла из виду.

Женщины сопроводили меня в баню, где нас уже ожидали рабы. Одним из них был молодой человек; когда деловитые руки взялись за мою одежду с целью полностью снять её, я разразилась протестами, но безрезультатно, пока не появилась Ментарит, которая занялась переводом, чтобы женщины поняли меня. С хихиканьем и понимающими улыбками они выгнали юношу. Я не нуждалась в переводе, чтобы понять их мнение. Для них он вообще не был человеком — просто животным.

Тем не менее, их лица и телосложение указывали, что Эмерсон был прав, когда говорил о кровосмешении между двумя народами. Они были достаточно красивы, но такими могли быть и реккит при надлежащем питании и хорошо выстиранной одежде. Их полотняные халаты и украшения были того же образца, но не того же качества, как те, что принесли для меня; вместо золота они щеголяли медными браслетами и ожерельями из бисера. Я пришла к выводу, что женщины принадлежали к низшим слоям знати — возможно, личная прислуга особ королевского ранга. Естественно, опыта им было не занимать. Они вымыли меня, растёрли, умастили ароматическими маслами; одна из них уложила мне волосы в сложную причёску из косичек и завитков, закрепив её булавками с золотыми головками.

Нечасто мне приходилось быть сбитой с толку до такой степени. Часть моего разума принимала всё происходящее, отмечая мельчайшие детали туалета. Другая часть интересовалась, может ли эта сложная церемония стать прелюдией к другой, гораздо менее комфортной; а третья терялась в догадках, как воспринял это бедный Эмерсон, потому что я не сомневалась, что подобных знаков внимания удостоили и его, и Рамзеса.

Когда дамы попытались облачить меня в тонкий белый халат, я прервала их действия. Под их озадаченные улыбки я отыскала комбинацию и надела её. Результат, похоже, получился несколько обескураживающим, но я наотрез отказалась появляться на публике в одной лишь прозрачной сорочке, которая ничего не скрывала.

Когда я была готова — после добавления изящной маленькой золотой диадемы, браслетов, ожерелий и тяжёлых золотых нарукавников — мне на ноги одели сандалии. Подошвы оказались из кожи, но верхняя часть состояла только из узких полос, инкрустированных теми же синими и красно-коричневыми камнями, что покрывали украшения. Меня обуревали тяжёлые предчувствия о моей способности перемещаться в этом проклятом убранстве. И действительно, когда меня привели обратно в приёмную, то пришлось шаркать по полу, чтобы удержаться от падения.

Эмерсон и Рамзес уже ждали. Рамзес не так уж сильно отличался от обычного вида, за исключением богатства его украшений, которые, как и у меня, были золотыми и тяжёлыми. Но Эмерсон! Я горько пожалела, что не имела возможности взять с собой прибор для фотографирования^[126]. Как можно передать бьющую в глаза варварскую роскошь, богатое свечение золота, блеск ляписа и бирюзы, отражавшиеся на коже, которую смазали так, что она сияла, будто полированная бронза! Выражение его лица соответствовало наряду: принц-воитель, тёмные брови сведены вместе, губы кривятся во властной насмешке. Я рискнула бросить быстрый взгляд на его ноги. Они были немного бледнее, чем руки и грудь, но далеко не такие белые, как раньше. Часы, проведённые с обнажёнными голенями под солнцем, принесли плоды.

— Я не могу ходить в этом чёртовом наряде, Пибоди, — пробурчал он, проследив направление моего взгляда. Он пошевелил сандалиями, которые, казалось, были из кованого золота с загнутыми кверху носами.

— Но ты великолепно выглядишь, Эмерсон.

— Хммм…. Да и ты тоже, Пибоди, хотя я предпочитаю, чтобы ты была одета. И рад заметить, что ты хоть что-то носишь под халатом.

— Эмерсон, прошу тебя! — вспыхнула я.

Трудности с сандалиями вскоре удалось преодолеть с появлением нескольких занавешенных паланкинов вместе с дюжими носильщиками. Я ожидала, что Эмерсон заупрямится, как это, конечно, и случилось; но высказанное им замечание, когда он стоял и смотрел на темнокожих, мускулистых мужчин, вырвалось прямо из его благородного сердца.

— Их разводят для этого, — пробормотал он. — Разводят, как скот. Проклятье, Пибоди…

— Ничего не говори, Эмерсон. Я с тобой душой и сердцем. Но сейчас неподходящий момент для возражений.

Эмерсон неловко уселся в паланкин. Рамзес проворно прыгнул в другой, и там же устроился прислужник. Вместе со мной оказалась некая дама, которая ужасно раздражала меня, поскольку, пытаясь изобразить величайшее почтение, отказывалась сесть и всё время падала на колени — вначале на свои, затем на мои. Я украдкой подглядела между занавесками, что ноги носильщиков двигались в унисон; тем не менее, среди испытанных мной средств передвижения паланкин был не самым удобным. Как я и ожидала, нас несли дорогой, поднимавшейся от квартала знати к храму. Темнота наступила почти полностью; повсюду виднелись звёзды, будто алмазные украшения на груди ночи. В окнах богатых домов на склонах светились огни, но деревня выглядела так, словно её покрыли толстой чёрной вуалью. Клубы тумана плыли над ней, будто газовый шарф — над бархатной пелериной.