Я описала последующую церемонию в виде научной статьи (чья публикация, к сожалению, будет задержана по причинам, которые я изложу ниже), поэтому не буду утомлять непрофессионального читателя подробностями. В некотором смысле (к сожалению, включающем жертвоприношение пары бедных гусей) она была напоминанием о том, как мало мы знали о подобных мероприятиях в древнем мире. Эмерсон крепко схватил Рамзеса, когда внесли гусей, но отдаю ему должное: он осознал тщетность протеста. Однако, если бы он смотрел на меня так же, как на Песакера, с явным удовольствием орудовавшего жертвенным ножом, я бы наняла дополнительных стражников.

После жертвоприношения группа жрецов стремительно развернула искусно вышитую огромную льняную простыню, которой они стали драпировать каменные плечи Амона. Я не видела, как им это удалось, потому что они работали за статуей; явно требовались леса или лестницы. Когда они вернулись в поле зрения, то вели с собой женщину, одетую богаче, нежели любая, которую я видала раньше, в платье из чистого плиссированного льна, и увенчанную, как королева. Песакер поспешил подойти к ней и подвёл её к статуе. Женщина обняла ноги и некоторые другие части тела Амона, а также сделала ряд жестов, чей смысл был исключительно понятен, но описывать их не стоит. Затем Песакер взял её за руку и повёл за статую, и больше мы её не видели.

Амону воздали должное, настала очередь Осириса и Исиды. Перед жертвенником выросла завуалированная фигура, воздев руки к небу. Вначале я не поняла, что в них находится, но, услышав звуки, доносившиеся одновременно с осторожным встряхиванием, я поняла, что это — систры^[133], своеобразные погремушки, инструменты, посвящённые богине Хатхор. Хрустальные чётки и бронзовые струны рождали мягкий музыкальный шёпот, будто вода текла по камням. Вошедшая потрясла систрами перед Осирисом, одновременно что-то напевая; та же церемония повторилась перед статуей Исиды. Служанки увенчали цветами головы обеих статуй, и затем женщина вернулась к своему креслу.

Откуда, спросите вы, я знала, что завуалированной фигурой была женщина? Несмотря на плотное покрывало, я заметила, что она была небольшой и изящной, а когда заговорила (несколько позже), голос не оставил никаких сомнений относительно её пола.

Вообще-то впервые мы услышали её голос, когда она обратилась с песней к богу — высокий, чистый голос; и было бы совсем хорошо, подумала я, если бы владелицу голоса должным образом обучили. Дрожащие завывания, сопровождавшие песню, снижали впечатление, но Рамзес казался совершенно потрясённым: я видела, как он наклонился вперёд, пристально вглядываясь.

Жрецы снова запрыгали вверх по лестнице и сняли накидку Амона, которую тщательно сложили — точь-в-точь, как горничные складывают простыню. Песакер сделал последний, почти небрежный жест уважения к статуе… а потом, с внезапностью, заставившей меня подскочить, обернулся и указал на нас.

Я не могла разобрать, что он говорит, но по страстному тону голоса и выражению лица полностью убедилась, что он отнюдь не предлагал возвести нас в ранг королевских советников. Моя рука сжала халат на груди.

— Успокойся, Пибоди, — прошипел Эмерсон уголком рта. — Нет никакой опасности. Поверь мне.

Уж если я поверила нубийскому Робину Гуду, то могла ли отнестись с меньшим доверием к собственному мужу? Рука упала вниз.

Когда Песакер закончил, поднялся Настасен, как будто для дальнейших комментариев; но прежде, чем он открыл рот, мы услыхали высокий, сладкий и достаточно настойчивый голос таинственной завуалированной дамы. Она говорила, размахивая руками, будто изящными белыми крыльями. Когда она закончила, никто не посмел возражать. Кусая губы от очевидной досады, Песакер поклонился, и все присутствующие удалились.

— Вот это да! — воскликнула я, обращаясь к Эмерсону. — Кажется, мы по-прежнему почётные гости. На самом деле я ожидала, что Песакер потребует предать нас смерти.

— Как раз наоборот. Он пригласил нас остаться здесь, в святилище храма.

— Да, — нетерпеливо добавил Рамзес. — И она — мама, ты слышала…

— Конечно, Рамзес, мой слух абсолютно нормален. Но, признаюсь, я не поняла, что она сказала.

Наши служители, болтая между собой, сопровождали нас к выходу. Осторожно шаркая ненавистными сандалиями, Эмерсон ответил:

— Язык религиозного ритуала часто сохраняет архаические формы. Выживание коптского наречия, на котором не говорили в течение сотен лет, в египетской христианской церкви — чтоб тебя черти взяли!

Последнее относилось не к церкви (по крайней мере, в данном случае), а к сандалии, слетевшей с ноги.

— Но мама, — сказал Рамзес, чуть ли не подскакивая от волнения. — Она…

— Ну да, — ответила я. Носильщики уже ждали; ворча, Эмерсон забрался в паланкин. — Она-Которой-Следует-Повиноваться — как и эта таинственная дама^[134]. Скрытая под белыми одеждами, ибо невероятная красота этой женщины воспламеняет страсть у всех, кто её увидел…

Голова Эмерсона внезапно появилась между занавесками паланкина. Он сильно хмурился.

— Ты опять цитируешь выдумки какого-то чёртова писателя, Пибоди? Залезай в паланкин!

— Но папа! — Рамзес чуть не кричал. — Она…

— Делай то, что тебе сказал папа, Рамзес, — перебила я и заняла своё место.

* * *

Обратный путь показался более длинным, чем путешествие в храм — возможно, потому, что мне не терпелось обсудить знаменательные события прошедшего вечера с Эмерсоном. Мы могли бы даже улучить несколько минут, чтобы остаться наедине, ибо Ментарит (или Аменит, кто знает) будет занята со своей хозяйкой, прежде чем вернётся к нам.

Однако ожидания не оправдались. Доставив нас в комнаты, носильщики удалились. В отличие от наших спутников. Эмерсон, который снял сандалии и нёс их в руке, обратился к близстоящим и резко заявил им:

— Спокойной ночи.

Они ответили улыбками и поклонами и не двинулись с места.

— Проклятье, — чертыхнулся Эмерсон. — Почему они не уходят? — Он настойчиво указал на дверь.

Жест был истолкован неправильно. Один из мужчин забрал сандалии из рук Эмерсона; двое других метнулись к нему и стали снимать украшения.

— Кажется, они готовят тебя ко сну, — объяснила я, пока Эмерсон отступал, как лев, загнанный в угол гнавшейся за ним стаей шакалов. — Это знак уважения, Эмерсон.

— Уважение… — прошипел Эмерсон, пятясь к дверям своей комнаты, преследуемый заботливыми слугами.

Я смирилась с необходимостью получить такие же знаки внимания от дам. Пока их руки ловко и почтительно двигались, лишая меня торжественного наряда, распуская волосы и облачая меня в самую мягкую из льняных сорочек, я говорила себе, что необходимо всесторонне приспосабливаться к различным обычаям, каким бы болезненным ни был опыт. Когда женщины уложили меня в постель, мне вспомнились средневековые ритуалы — молодожёнов к брачной постели сопровождали орды доброжелателей, многие из которых были в заметном подпитии, и все не скупились грубые шутки. Дамы, по-моему, не были пьяны, но хихикали, не переставая; и когда одна из них, вращая глазами, указала на дверь в комнату Эмерсона с серией чрезвычайно выразительных жестов, остальные снова завизжали и захихикали.

За дверью не было слышно ни единого звука, шторы оставались закрытыми. Дамы расположились рядом с моим ложем и выжидательно смотрели на меня.

Всё выглядело довольно забавно, но как же мне быть? Мой бедный Эмерсон не сможет выйти, пока они здесь. Я приподнялась и обратилась к белой завуалированной фигуре, сидевшей на привычном месте у стены:

— Ментарит, скажи им, чтобы они ушли.

Это разбило их сердца, но пришлось подчиниться. Ментарит ушла вместе с ними. Через мгновение занавесь дрогнула и отодвинулась в сторону как раз достаточно, чтобы позволить появиться голове Эмерсона. Его глаза медленно, настороженно осмотрели всю комнату. Затем, остановившись только для того, чтобы погасить единственную оставшуюся лампу, он подошёл ко мне.