Я выполняла всю работу по дому. И можно сказать, что к своим шестнадцати годам я была мастер на все руки. Я уже умела готовить, стирать, шить, вязать и многое другое, связанное с ведением домашнего хозяйства. И все это приносило мне удовольствие. Я не боялась работы. Чего не скажешь о матери и Кате.

И чем больше хвалил меня отец, тем сильнее это бесило мою сестру и мать. Катя не переставала мне тыкать, какая я уродина, и не забывала ущипнуть или ударить побольнее, там, где синяка не будет видно. Я никогда никому на нее не жаловалась. Даже папе. Этим я делала хуже только себе. А после его смерти все стало еще ужасней. Каждый раз выходя из техникума, и прощаясь с друзьями, я не хотела идти домой, и с радостью уходила утром на учёбу.

Многие скажут, лучше такая семья, чем никакой. Поверьте, в моем случае детский дом был бы сказкой! И это с учетом каждодневного угнетения и побоев со стороны родной сестрицы и матери.

Открыв дверь ключом и включив в прихожей свет, я прошла к вешалке, и аккуратно повесила свою затертую куртку. В доме стоял привычный омерзительный запах алкоголя. Послышался скрип двери, и из своей комнаты, в коротком халатике цвета мёда, походкой модели выплыла моя старшая сестра Катя. Да, мои надежды не оправдались, думала я, снимая обувь.

Сестра была похожа во всем на маму. Белокурые волосы по плечи, осиная талия, голубые холодные глаза и жёсткий характер. Похожи мы с ней были лишь губами, унаследованными от мамы. И если Катя лед, то я точно пламя. Мама в своей старшей дочери души не чаяла. У меня все чаще возникали подозрения, что Катя мне родная только по маме. С маминым-то образом жизни никто бы не удивился, что папа родной Катерине лишь по документам.

Закусив указательный пальчик и прогнувшись спиной чуть назад, сестра с нескрываемой ненавистью, медленно проговорила:

– Явилась, блядь! И где, спрашивается, тебя каждый вечер носит? Ясно, конечно, что не с парнем. Кто ж на тебя, такую красивую, посмотрит? Или ты познакомилась с прекрасным слепым принцем? – ее смех едко врезался в мой мозг.

– Шлялась, наверное, в парке! – в дверях кухни появилась мама. Волосы неухоженные, халат помят и порван на правом плече, в глазах туман после очередной порции наркотиков. – Училась бы жизни у сестры, негодяйка! Вот она далеко пойдет!

Подойдя к столу, мать плеснула в стакан очередную порцию водки и выпила залпом, занюхав соленным огурцом, неизвестно откуда взявшимся, и с таким же сомнительным сроком. Банки у нас в жизни никто на зиму не катал.

Я молча прошла к двери своей комнаты. Конечно, это был один из лучших вариантов просто молча уйти и не мотать себе нервы, вступая в очередной спор, но злость и обида были сильней.

Мать не любила меня из-за моего поразительного сходства с папой. Ни для кого не было секретом, что она вышла замуж за него не по любви большой. Просто папа был отличным работником в своей специальности, и мог добиться высоких перспектив в будущем. Ему пророчили хорошую карьеру и такой же заработок. И моя бабушка, по линии матери, которая была такая же гнилая, как и ее дочь, посоветовала влюбить в себя моего отца. Или, на крайний случай, от него забеременеть. Так и вышло. Вы спросите откуда мне это известно? Что ж, город маленький и в нем всем обо всех всё известно. Мамины надежды не оправдались. Руку к этому она приложила лично своими "пьяными загулами". Частенько бывало, что отец всю ночь не спал, пытаясь отыскать ее по собутыльникам. Постоянные скандалы в нашем доме были "семейной традицией".

Какая уж тут может быть карьера? Мама вечно была недовольна отцом. Она хотела роскоши, как и моя сестра, и не была готова заниматься домом, мужем и дочерьми.

Именно злоба в тот момент переполняла мое сердце. Но я была слаба перед их с сестрой волей. Я привыкла быть жертвой. Что я могла сказать в ответ? Все обернется против меня. Но и молча уйти я не смогла.

Подняв глаза на мать, я тихо, но твердо проговорила:

– Мне еще рано, как вы, мама, выражаетесь, "шляться". А вообще, чему я должна учиться? – я так устала и очень хотела спать, что с огромной радостью закончила бы этот разговор, а лучше бы и вовсе не начинала. Но я должна была это сказать: – Гулять до утра с чужими мужьями? Прыгать в постель к первому встречному? Переспать с половиной техникума, или даже города? А может мне проводить вечера на дискотеках, напиваясь до беспамятства? Вы, несомненно, правы: Катенька пойдет далеко! Очень далеко. Только я с ней идти ко дну не хочу!

Катя резко метнулась в мою сторону, и схватив меня за волосы своими длинными накрашенными, в броский красный цвет, ногтями, с силой дернула к себе, прошипев:

– Заткнись, мразь!

Ненависть сестры была тоже вполне понятна. Отец любил больше добрую младшую дочь Машу, чем свою старшую гулящую дочь. Если он и пытался воспитывать Катю, как правильно нужно жить, чтоб тебя уважали, то у него это не получалось. Мама всегда защищала сестру от отца.

– Пусти ее, Катюша, – сказала мать, смеясь. Еще один стакан был выпит до дна. – Не марай об нее руки.

Сестра отвела взгляд от матери, отпустила мои волосы и сказала мне:

– Считай, тебе сегодня повезло, сестренка!

– Правда в глаза колет? – так же шепотом парировала я.

– Сдохни!

Сколько ненависти было вложено в одно короткое слово.

Я храбро встретила ее злобный взгляд и с гордо поднятой головой прошла в свою комнату, напоследок бросив:

– Дом проветрите. Дышать нечем.

С закрывшейся дверью улетучилась и моя уверенность в себе. Раздевшись, я повесила одежду на спинку стула и переодевшись в старый махровый халат, взяла полотенце, вышла из комнаты и направилась в ванную. Горячую воду нам отключили. Поэтому я с собой прихватила кипятильник, купленный отцом при его жизни.

После того, как я приняла ванну, я вернулась в свою спальню, облачилась в длинную ночную рубашку и оглядела свою убогую комнату: один стул, письменный стол, старый шкаф, да и железная кровать, – вот все, что имелось в моем распоряжении. Обои местами стали сползать и желтеть, краска на полу тоже облазила. В этой комнате, как и во всем доме, отчетливо были видны следы бедности. Отец, пока был жив, получал маленькую зарплату, и ту практически всю пропивала мама.

В моей спальне даже ковра не было. Катя после смерти папы его себе присвоила. Видимо того, что уже лежал в ее комнате, недостаточно. Мне зимой было жутко холодно из-за ледяного пола и старых продуваемых окон. Спасали только носки, которые я себе вязала из ниток распущенных старых свитеров. И несколько слоев одежды на тело.

Сев на скрипучую кровать по-турецки, я приподняла подушку и вытащила из-под нее мою сокровенность, старую потертую тетрадь, служащую мне дневником моих мыслей. Я открыла его и стала писать строчки о душевных муках. Описывать очередной день боли и разочарования в жизни. Если бы кто-то однажды его открыл и прочитал хотя бы одну страницу, он бы пришел в ужас от таких эмоций, и предшествующих им событий. Еще я любила писать стихи, мечтала стать певицей и самой их спеть. Воплотить в жизнь и дать голос всем переживаниям через песни. Только в них бы никто не услышал радости. Хроническая боль, печаль и грусть.

Я мечтала о крепкой семье, о любящем и заботливом муже, но я прекрасно понимала, какая судьба ждет меня в дальнейшем. Я была не того слоя общества, чтобы думать о приличном муже и тихом семейном счастье в будущем. В нашем городке мою семью знали все. И вряд ли кто-нибудь загорелся бы желанием с нами породниться. В моем случае мне оставалось надеяться только на себя. К счастью, я была далеко не глупа, прилежно училась. Единственное, чего мне не хватало, это храбрости и смелости.

Возможно, потому что меня всю мою недолгую жизнь угнетали и подавляли. У меня было два пути. Добиться всего самой, вырваться из этого ада, что вряд ли в моем случае. Нет у меня волевого характера и целеустремленности. Выбили. Если был бы жив отец, то шанс еще был бы. И второй вариант. Просто сойти с ума. Жить в своем "одиноком мирке". Глубоко внутри себя. Что вполне вероятно. Уже тогда я выбрала роль жертвы.