– Н-да, – Филимон с горечью вздохнул. – А ведь были времена…

– А с чего вдруг князь надумал переезжать? – осторожно поинтересовался ведун.

– С чего? – Филимон опустил голову. – Уж не знаю, сколько в том правды, а только поговаривали, будто жена князя была колдуньей. Да не простой, а из тех, что по глупости да гордыне своей великой с самими Богами дерзают спорить. Вот Боги-то ее и наказали: сама она жизни лишилась, а на род князя нашего проклятье навлекла. И будто бы проклятье это в том состоит, что нежить, с которой княгиня при жизни якшалась, после смерти ее будет ее же потомков преследовать и досаждать им, покуда вконец род князя нашего не изведется. Вот и решил, дескать, Рольф переехать подальше от жилых мест, чтоб, значит, его проклятье невинным людям не отлилось горькими слезами.

– Интересно, – пробормотал ведун. – Значит, князь ваш в глухомань переехал, чтобы от невинных людей беду отвести?

– Да вроде того, – Филимон пожал тощими плечами. – Мало ведь у кого из Владетелей во всем Тридолье было столько подручников, сколько у Рольфа! Теперь-то хорошо, если двадцатая часть осталась…

– А вы, то что ж за ним подались? Или проклятья не боитесь?

– Да как сказать, – Филимон потянул себя за бороду. – Не больно-то я верю в это проклятье. Боги, они, конечно, страшны во гневе, но к людям снисходительны. Да и жрец, я так смекаю, не стал бы в замке жить, если бы наш князь и вправду был у Богов в большой немилости.

– А чего ж он тогда в глухомань эту забрался? – не унимался ведун.

– Вот прилип как банный лист! – беззлобно взъерепенился старик. – Мне-то почем знать? Коли так интересно, так пойди у самого князя и спроси! А я одно знаю: по мне так уж лучше в глухомани да у Рольфа под рукой, чем с кем другим у царя под боком! Слышали мы, чай, как под другими-то князьями людишки живут. Мало кому жизнь медом кажется…

– Это точно, – поддакнул ведун.

– Правда, и наш князюшка в последние годки сильно изменился, – с грустью заметил Филимон. – Вспыльчив, говорят, стал не в меру. Из замка почти и не выходит, да и… – старик замялся и, покосившись на ведуна, махнул рукой. – Уж проклятье тому виной, аль еще что, а, по всему видать, не сладко ему живется.

– Одного я не понял, отец, – произнес ведун, помолчав. – Воевода-то здесь при чем? О нем ведь вроде разговор заводился?

– Так я не сказал? – удивился Филимон. – А вот не надо старших перебивать! Взяли, понимаешь, манеру… Оборотень тот, что в давние времена на деревню нашу глаз положил, отца-то Ильнарова первым жизни и лишил. То есть звали-то его тогда, конечно, еще не Ильнаром, а… – старик нахмурился, но, по всему видать, так и не смог припомнить прежнего имени воеводы. – Стадо он в ту ночь сторожил, отец-то. А Ильнар наш побежал спозаранку батяню проведать. Ну а на выгоне такое… – Филимон сурово сдвинул седые брови. – Мужики-то только следы расправы видели, а и тех наизнанку выворачивало. А мальцу-то, может… – Филимон понизил голос. – …и самого оборотня увидать довелось…. Во как! А ему ведь тогда лет пять было, не больше. Недели три он потом ни слова не говорил, мычал только. Потом заикался сильно, чуть не от каждого куста шарахался. Да только мальчишка с гонором оказался – сумел-таки страху своему хребет переломить да прожитое от себя отогнать. Вот и имя взял уздольское, чтоб, значит, страхи прошлые вернее обмануть. Вот такие дела.

– Да уж, – ведун задумчиво покачал головой. – Дела…

– Здорово, Филимон! – скрипучий старческий голос нарушил затянувшуюся тишину. – У тебя, я гляжу, гости.

Собеседники вынырнули из своих раздумий и разом подняли головы. У калитки стоял еще один дедок. Такой же сгорбленный и тощий, он был почти точной копией Филимона. Если бы еще заменить синюю рубаху на красную, так и вовсе не отличишь.

– Да вот! – Филимон гордо приосанился. – Сам господин ведун не погнушался беседой. Он хоть и… кхе, кхе, – старик виновато покосился на ведуна. – А к старшим уважение имеет, не то что нынешняя молодежь! Понимает, кто лучше жизнь-то знает. Так-то вот, Антох!

– Ведун, говоришь? – второй старик толкнул калитку и вошел во двор. Шаркая по дорожке старенькими лаптями, он приблизился к ведуну и внимательно на него посмотрел. У старика были выцветшие чуть не до белизны, слезящиеся глаза. Его руки, обтянутые желтой пергаментной кожей, были все в темных пятнах и слегка дрожали.

– А я ведь с ведунами вроде как в родстве, – сообщил старик, как следует разглядев гостя.

– Да ну? – ведун окинул его быстрым внимательным взглядом и отвел глаза. – Это как же?

– В неблизком, конечно, – уточнил старик, присаживаясь на завалинку по правую руку от Филимона. – Так – седьмая вода на киселе, троюродный племянничек. А все ж таки родня! Забрали его ваши мальцом еще. Обещали, что как вырастет, таким вот, как ты, станет. Может, не соврали… Может, встречаться доводилось? Егором его звали. Может, рассказывал чего про детство, про деревню нашу.

Ведун покачал головой:

– У ведунов нет имен. И нет прошлого.

– Ну да, конечно, – Антох вздохнул. – Где уж…

– Пора мне, – ведун поднялся. – Спасибо вам, добрые люди, за беседу. Счастливо оставаться.

Старики степенно кивнули. У калитки ведун остановился и обернулся.

– А брага у тебя, отец, знатная!

– Ась? – оживился Филимон. – А ты откудова знаешь?

– Да уж знаю! – ведун усмехнулся. – Угощали добрые люди.

– Так может того: по ковшику? – с надеждой предложил Филимон.

– Спасибо, – поблагодарил ведун. – Как-нибудь в другой раз. Дела у меня, уж не взыщите.

– Да чего уж, – Филимон разочарованно махнул рукой. – Чай, понимаем.

Ведун толкнул калитку и пошел прочь. Антох, глядя ему вслед, молча покачал головой.

Выбравшись за ворота ранним утречком, ведун, как обычно, вернулся в замок под вечер. И был он на вид таким бодрым и свежим, будто и не бродил по окрестностям в поисках следов оборотня, а весь день проспал где-нибудь в теньке под кустом. Пройдя через ворота, он, ни слова не говоря, прямиком направился в княжескую башню. Стража и оказавшиеся в то время во дворе слуги проводили его настороженно-любопытными взглядами.

Ведун, не спеша, поднялся по лестнице на второй этаж, прошел длинным изгибающимся дугой коридором и остановился у раскрытого окна, глядя на клонящееся к холмистому горизонту ало-золотое солнце. Погруженный в свои мысли, он стоял неподвижно, пока внимание его не привлек какой-то негромкий звук. В том месте, где стоял ведун, идущий до этого вдоль стены коридор круто изгибался и уходил вглубь башни. Ведун повернул голову и увидел шагах в двадцати позади себя дальше по коридору приоткрытую дверь. Из нее в темный коридор падала едва различимая полоска бледного света. Звук показался ведуну смутно знакомым, но собственная догадка показалась ему маловероятной и он решил проверить все на деле.

Подкравшись к двери, ведун постоял немного, прислушиваясь. Постепенно его губы растянулись в довольной улыбке – он понял, что не ошибся в своей догадке и, громко прочистив горло, чтобы его появление не стало неожиданностью, решительно толкнул дверь.

За дверью была библиотека. По стенам квадратной – на глаз примерно пять на пять саженей – комнаты от пола до потолка тянулись полки из мореного дуба, сплошь уставленные книгами самой разной толщины и размеров.

Приятно удивленный ведун увидел здесь и кованые переплеты, в которые облачали свои сочинения книжники жрецов, и кожаные корешки с фирменным клеймом царских придворных писарей, и плетеные из клерского тростника обложки книг попроще, чьи авторы не считались достойными того, чтобы их творения переписывали жреческие или царские писцы. Несколько полок были целиком заняты плотно скрученными свитками, наподобие тех (а может, это они самые и были?), в которых хранили свою мудрость населявшие когда-то Приморье, но уже давно и невесть куда уплывшие на своих чудных кораблях загадочные Хэльве.

В дальнем углу комнаты была прислонена к стене небольшая складная лестница – чтобы доставать книги с верхних полок. В центре библиотеки расположился большой прямоугольный стол, рядом с которым стояло глубокое кожаное кресло с высокой спинкой. На столе стояли два массивных серебряных подсвечника с торчащими в них толстыми, наполовину оплывшими свечами и потемневшая от времени простая бронзовая чернильница, рядом с которой лежало несколько писчих перьев. По всему столу были в беспорядке разбросаны куски дорогого беленого пергамента. Через раскрытое настежь большое окно, прорубленное в дальней от двери стене, комнату наискосок заливал ало-золотой свет закатного солнца.