— Не передергивай, — морщится.
— А что не так? Или в этот раз все будет по-другому? Ты станешь хорошим мужем, семьянином, отцом, потому что сам топишь за этот брак? Сомневаюсь. Вернее, не сомневаюсь, ни капли. В обратном. Ребенок – это ведь шумно, нервно и навсегда. То колики, то зубы, то день с ночью перепутает. Такая обуза тебе точно не по плечам.
— А это уже не тебе решать, — цедит, не разжимая зубов.
Удивительно, но когда мужику прямым текстом говоришь, что он не устраивает, не соответствует и вообще не относится к категории людей, которым можно доверять – он удивляется. Как так, бывшая жена не считает его эталоном и всячески отбрыкивается? Подумаешь, вел себя как мороженое говно! Она все равно должна была растаять, услышав коронное «поженимся». А она взяла и не растаяла, да еще и стебется над общим прошлым, вместо того чтобы, теряя тапки бежать в ЗАГС. Разрыв шаблона, не иначе.
— Прекрати лезть в мои медицинские дела. Я нашла врача, который меня устраивает, которому я доверяю.
— Евгений Петрович лучший.
— Вот и иди к нему сам. Залезай на креслице, показывай пузико и наслаждайся процессом. Со своим телом я разберусь сама.
— Света, — предупреждает, явно собираясь добавить какую-нибудь властную дичь.
— Нет Светы. Сдохла. Есть Светлана Геннадьевна, у которой очень много дел, и которая не любит, когда к ней лезут посторонние. И если кое-кто не уймется, она напишет заявление в полицию о преследовании, домогательствах и принуждению к медицинскому вмешательству.
Конечно, ему никто ничего не сделает, но нервы помотать можно. И Смолин это понимает. Стискивает зубы так, что на скулах играют желваки.
Во времена нашего брака я никогда не перечила ему, не бросала вызов, до последнего надеясь, что он оценит меня такую милую и распрекрасную. Потом, когда розовые очки разбились стеклами внутрь, и стало ясно, что ледяной демон не собирается ради меня меняться, я тоже не стала выносить ему мозг, предпочтя спрятаться за чёрствой маской и плыть по течению. Изображала из себя гордую, взбрыкивая лишь когда невозможно было сделать вдох от безысходности.
Наверное, именно поэтому сейчас, нарвавшись на мой отпор, он не понимает, что делать дальше. Вдобавок я беременная. Смолин уже несколько раз мог размазать меня за дерзость, но потом смотрел на живот, и глотал слова. Что-то, видать, в нем все-таки есть человеческое, не совсем робот.
Правда от этого мне не легче. Рядом с ним все равно задыхаюсь. С виду стойкая, полная решимости и сарказма, а внутри болит, пылает из-за все этой ситуации.
Почему мы здесь? Почему это произошло именно с нами? Был ли шанс повернуть все в другое русло, сделать иначе?
Наверное был, но не с такими входными данными как у нас. Мне отчаянно жаль, что когда-то я повелась на слова отца и была рада договорному браку. Не обращала внимания на постное лицо Кирилла и его отстранённость, не понимала, что моя сумасшедшая радость делает только хуже.
Это я сейчас понимаю, что если бы я тоже бастовала и сопротивлялась, всеми силами пытаясь избежать навязанного брака, Смолин бы увидел во мне союзника, а не врага, и все бы сложилось иначе. Но тогда мне казалось, что впереди нас ждет прекрасное будущее, что он точно меня полюбит, ведь я-то люблю!
Внезапно хочется пореветь, но я давно научилась держать бесполезные слезы под контролем. Вот и сейчас, вместо того чтобы сморщиться, улыбаюсь.
— Я надеюсь мы поняли друг друга, Кирилл. Со своей клиникой разбирайся сам, я туда не пойду, пусть не ждут, — после этих слов направляюсь к выходу. Силы кончились, мне надо на улицу, на свежий воздух.
— Разговор не окончен.
— Я устала, Кир. Разговоры подождут.
Ухожу, тихо прикрыв за собой дверь. Состояние такое странное – будто руки-ноги наливаются тяжестью, а в голове ширится ватная прослойка. Ничего не болит, но каждый шаг дается с трудом и со спины на живот все так же перебегают холодные мурашки.
Что-то не так.
***
Пока иду до лифта, жду его и спускаюсь, не отнимаю руку от живота. Он будто каменеет на несколько секунд, а потом снова становится расслабленным. Через пару минут все повторяется.
Плохо. И ни черта это не от нервов мурашки по рукам бегают, не от волнения.
Оперевшись ладонью на холодную хромированную стену лифта, опускаю голову и пытаюсь продышаться. Глубокий вдох, медленный выдох, пауза. Заново.
Ничего не меняется. По спине волнами идет дрожь, теряясь где-то в районе поясницы, пальцы на ногах неприятно немеют.
— Этого только не хватало, — все еще дышу. Верю роликам, в которых гуру беременности вещают о том, что дыхание маткой может творит чудеса.
Не в моем случае. То ли матка у меня не дыхабельная, то ли с самим дыханием что-то не то, но чуда не происходит. Однако когда лифт останавливается на первом этаже, я уже стою ровно, ни взглядом, ни движением не выдавая своего состояния.
У меня ничего не болит, но ощущение неправильности нарастает с каждой секундой. Поэтому вместо того, чтобы сразу покинуть здание, иду в туалет. Нет ни крови, ни выделений, но дурацкие мурашки не утихают, и порой кажется, что мышцы скручивает легкими судорогами.
Пока я пытаюсь договориться с собственным телом и убедить его, что нам пока рано устраивать подобные аттракционы, в туалет заходит кто-то еще. Открывает воду и грубо шмыгая носом, начинает умываться.
Потом раздается телефонный перезвон.
— Да! — стонет надломленный женский голос, — да, реву! Из-за кого, из-за кого…Из-за него, конечно!
Чуть приоткрыв дверь вижу Щучку. Она стоит возле зеркала, одной рукой опираясь на умывальник. Образ все тот же, только шпилек нет, вместо них серые кроссовки на высокой подошве. Сдалась, слабачка.
— Наорал на меня сегодня, — жалуется она неведомому собеседнику, — Я к нему уж и так, и эдак, а он будто не замечает меня, цепляется с этой работой дурацкой, будто не понимает, что не в ней счастье…Что? Я не могу не нравиться! Я всем нравлюсь!
Надо же какая самоуверенная. Хотя, не мне ее осуждать. Я тоже когда-то была уверена, что меня невозможно не полюбить. Ведь я такая хорошенькая, умненькая и вообще милашка, и что мне точно по силам растопить сердце ледяного принца.
— Еще дура какая-то в кабинет к нему зашла в тот момент, когда он меня распекал. Сама жирная, как корова. На сносях, пузо на глаза лезет, а посмотрела на меня так, будто я у нее под ногами путаюсь.
Неправда! Не смотрела я так. Или смотрела…
Пытаюсь вспомнить, не было ли у меня на физиономии откровенного злорадства, когда Смолин ее выгонял, но проклятые мурашки мешают сосредоточится. Тянет. Надо ехать к врачу.
— Но ничего. Я сдаваться не намерена. Скоро юбилей фирмы, корпоратив. Я там покажу на что способна. Оно обо всем на свете забудет, когда увидит меня. Гарантирую.
Больше нет сил слушать бред, поэтому распахиваю дверь и выхожу из своего убежища.
Столкнувшись со мной взглядом через зеркало, Щучка заметно вздрагивает, но тут же берет себя в руки, пренебрежительно кривит губы и отходит в сторону, словно стоять рядом со мной крайне неприятно.
Мне плевать. Я мою руки, плещу немного воды на бледное лицо.
Слишком бледное. Нездоровое.
— Позволите, — подхожу к рукосушке, вынуждая Щучку уйти в другую сторону.
— Да пожалуйста, — недовольно фыркает она, отступая еще на несколько шагов.
Я старательно делаю вид, что не замечаю ее присутствия и недовольного сопения. Выхожу из дамской комнаты, а Щучка за спиной шипит в телефон что-то про жирных уродливых коров.
Когда до выхода остается всего несколько шагов, у меня первый раз колет в бок. Неприятно, остро, тут же переходя в тянущую насадную боль.
Я охаю и даже с шага сбиваюсь, прижимая руку к напряженному, как барабан животу.
— Нельзя! Рано еще, — шиплю сквозь зубы, а сама достаю телефон и кидаю своему врачу сообщение, что у меня проблемы, и что сейчас приеду.
Ответ приходит моментально.
Жду