Николай еще раз окинул взглядом всё помещение и, поняв, что рабочая сила действительно находится здесь в недостаче, поскольку два столярных верстака были никем не заняты, уверенно произнес:

– Очень хорошо, господин милейший… Вижу, что действительно мастеров маловато у вас… Тогда я готов приступить к работе хоть сегодня.

– Давай-ка еще поговорим с тобою малость. Идем-идем. – Пожилой мужчина отложил свою пилу и подошел к Николаю, взяв его за руку, отвел его поближе к углу мастерской. Мужичок был пониже Николая, и ему приходилось несколько задирать обросшую голову вверх, чтобы видеть лицо собеседника во время разговора.

– Ну ты расскажи, кто ты вообще, откуда, почему именно сюда пришел? Где столярному мастерству обучался? – мужчина, попутно расспрашивая Шелкова, осматривал его, и по выражению лица рабочего Николай тут же сделал вывод, что он не воспринимался тут с особым уважением, которое подобает персоне купеческого сословия. К тому же мужичок этот, видно было, воспринимал Шелкова как какого-то парнишку-замухрышку, который никуда дальше хлеба и новых сапог не глядит. И теперь Николая это действительно задело, поскольку он просто устал уже от сего отношения к себе и от этих всех «высоких взглядов», и решил рассказать вкратце о себе все, как было на самом деле:

– Зовут меня Николай Геннадиевич Шелков. В Петербурге я недавно совсем. Хотя несколько лет назад обучался здесь в престижной академии для юношей. Мой отец, Геннадий Потапович, был многим известным купцом. Было у нас свое прекрасное имение с некоторым количеством, полагаю, не стоит вдаваться в подробности, душ крестьян и довольно-таки прилично нажитым хозяйством. Я собирался пойти по стопам отца и тоже заниматься купечеством, но вышло так, что имение наше погорело, а вместе с ним и все наше нажитое имущество, и родители мои, – Николай прервался на минутную паузу, поскольку каждое воспоминание о родителях, пусть даже мимолетное, изрядно резало ему сердце, а затем продолжил: – Теперь же прибыл я в Петербург к родственнику единственному моему, чтобы встать здесь на ноги, а потом, как Бог позволит, может, и вернусь к купечеству я.

Слушающий его столяр внимательно обмозговал весь краткий рассказ Шелкова у себя в сознании, иногда делая рваные кивки головой.

– Что ж… Ну… – мужик несколько замешкался, и было видно, что о чем-то внимательно размышлял. Он вновь поднял голову на Николая и заговорил, казалось, еще мягче, чем было это ранее: – Если уж Господь привел тебя сюда, то работай, прогонять не стану, тем более, как я сказал уже, рабочие нужны мне. – Этот мужчина, по всей видимости, был здесь самым главным. – Люди вот у меня тут работают уже. – Указал он на тех троих рабочих. – Они тебе все растолкуют да покажут, если надо будет – научат. Не стесняйся, обращайся к ним за советом, коли что. А заработок я выдавать буду раз в месяц тебе, рублей двадцать получать будешь, коли работа твоя пойдет хорошо и угодно. Ну а там уж посмотрим… Как жизнь твоя дале будет разворачиваться. Может, и взлетишь из грязи в положенные тебе князи.

– Хорошо, я согласен с таковыми условиями, да только обращаться к вам скажите как, – вопрошающе посмотрел на мужичка Николай.

– Звать меня Осип Евгеньевич, это сын мой, – указал он на оттачивающего топор паренька, – Звать Мирон. Тот, что с молотком, – Иван, а этот малой – это Сашка, он у нас в учениках, хотя работает усерднее этих двух лодырей вместе взятых. Молодец каков, в отличие от этих. – Мужик бросил добрый взгляд на Мирона и Ивана, на что они лишь единовременно подкатили глаза. Притом Мирон вновь продолжил заниматься своим делом, Иван же принялся пилить тяжелым взглядом Николая.

– Если, как ты говоришь, к работе можешь хоть сегодня приступить, то начинай, что уж. Вот нам все те ножички за сегодня отточить надобно. – Рукой указал мужичок Николаю на лежащие ножи. Рядом с ножами находились и топоры.

– Что ж, ему, может, еще и матрешек вырезать дать?! – насмешливым голосом произнес Иван. – Как бы в первый день не перетрудился… У нас вон Сашка, трудяга уже какой, в четырнадцать лет. А этот что… Пускай вон сам столы делает! А то зачем он нам тут такой нужен?!

– Мне нетрудно и к работе потяжелее приступить. Тем более если Ивана это так заботит. Впрочем, желаю я сего вовсе не поэтому, а потому что сам не испытываю тягости от более тяжелой работы, – спокойно обратился Николай к Осипу Евгеньевичу, хотя тон Ивана ему нисколько не понравился. Но Шелков решил пока не уделять этому «соработничку» внимания, тем более что он его и не заслуживал.

– Что я сказал – делай пока, Николай. А ты, Иван, попридержи язык свой да лучше колышки вколачивай, тьфу, лодырь! – тихо произнес Осип Евгеньевич и, не увидев язвительной гримасы Ивана, повернулся к нему спиной и направился к выходу. – Я собирался сегодня идти договариваться с человеком одним по поводу мебели, сделанной нами. Если все пройдет благополучно, то, возможно, в конце этого месяца каждый из вас получит чуть более положенного. Так что работаем, пареньки, работаем! – Он, улыбаясь, подмигнул рабочим и вышел из мастерской.

Сразу наступило какое-то неловкое молчание.

Николай последовал к одному из свободных столярных верстаков, рядом с коим как раз ожидали его ножи. Молча он взял нож и принялся аккуратно оттачивать его.

– У тебя что, с ушами проблемы, «милейший»? – давящим и издевательским голосом обратился к нему Иван и бесцеремонно шмыгнул.

– Что ты прицепился ко мне, Иван? Что у тебя, голова болеть будет, если я поработаю здесь какое-то время? Занимайся своим делом, а от меня отцепись! Что привязался-то ко мне?! – уже раздраженно спросил его Николай, намереваясь сейчас напрямую разрешить это непонятное к себе отношение Ивана, вызванное невесть чем.

Иван, очевидно, не привыкший к таким, ставящим на место, речам, сделал какой-то даже заинтересованный этой ситуацией вид.

– А я, кажется, сказал тебе, что столы нам надобно сделать. Ты, видать, настолько дурак, что не понял меня?! – Иван почти перешел на крик и приблизился к Шелкову. Николай почти равнодушно взглянул на него.

Все остальные просто уставились на них двоих. Они тоже были увлечены сей курьезной ситуацией и с хорошо выработанным терпением ожидали, что же будет дальше.

– Я буду делать ту работу, которой мне велел заниматься Осип Евгеньевич, а ты попридержи коней своих, иначе пожалеешь, – еле сдерживая себя, чтобы не шарахнуть это бестактное хамоватое существо, прорычал Николай. Однако внешне он продолжал демонстрировать спокойствие.

– Ах, вон оно как! «Пожалею», говоришь?! – теперь уже крича, обратился к нему Иван и схватил Шелкова за ворот, не давая ему работать. – Запомни, щенок бродячий, не старик этот главный здесь, а я! Я! И выполнять здесь мои приказы надо, а не его! Подохнет он, и я заведовать этой дрянной столярной буду! Я и никто больше! – Лицо Ивана сделалось сильно красным и напряженным. В глазах горела злоба и ненависть, казалось, не только к новому рабочему, но и к пожилому хозяину мастерской. Своим озлобленным взглядом, он будто пытался вонзить в Николая страх, с силой сжимая руки на вороте Шелкова.

Николай, будучи от рождения своего человеком, не терпящим, когда кто-либо пускает в ход кулаки, поскольку даже и крестьян своих в семье его не били, а также будучи достаточно крепкого телосложения, смог за несколько секунд собрать все свое недовольство касательно бессовестных выходок этого наглеца, схватившего его сейчас за грудки, и со всей силы дал ему головою в нос, попутно высвободившись из его рук и зарядив ему коленом в голову. Иван, очевидно, не ожидавший, что какой-то там новичок может ответить ему, был совсем не готов к этим ударам, а потому даже не попытался от них закрыться. Он протяжно застонал и то и дело принялся хвататься за ушибленные Николаем места. Однако злоба в глазах его, подобно скатывающемуся с горы снежному кому, начала только расти, хотя, казалось бы, куда уж больше.

– Ты пожалеешь, выдрин сын! Стерва! Пожалеешь, скотина! Я тебе этими же ножами печенки вырежу! – очень медленным, полным ненависти голосом произнес Иван, как бы ощупывая каждую букву своего слова. Николай же продолжал внешне оставаться равнодушным, только лишь зрачки его сильно расширились от ярости.