— Если хочешь, ты можешь получить должность директора, — сказал Крюгер.

— Я?

— За этим я и приехал.

— Я могу стать директором, если захочу?

— Да, директором.

— Крюгер, я никогда в жизни не был никаким директором.

— А теперь будешь, если захочешь.

— Где? — спросил Матэ, чувствуя, как судорога сжимает ему горло.

— Это уж как ты выберешь, — сказал Крюгер и взглянул Матэ прямо в лицо, надеясь, что самое трудное в этом разговоре уже позади. — В городе Айка есть небольшой металлический завод, на котором трудится двести рабочих. Заводик сам по себе небольшой, но неплохо справляется с планом. В Сольноке можешь работать в транспортном предприятии, а в Веспреме — руководить работой деревообрабатывающего комбината, который из этих трех предприятий является самым крупным.

Матэ печально посмотрел на Крюгера:

— Но я не разбираюсь ни в одной из перечисленных отраслей.

— Научишься.

— Не стану я этому учиться, Крюгер, — печально покачал головой Матэ.

Тон, каким Матэ произнес эту фразу, сказал Крюгеру все.

— От этого ты не откажешься.

— А почему бы и нет?

— А потому, что сейчас речь идет о том, каким из трех предприятий ты согласен руководить, а не о том, согласен ты вообще или не согласен. Надеюсь, ты меня правильно понял?

— Понять-то понял, но предложение твое отвергаю.

— Что с тобой?

— Ничего. Сейчас со мной все в порядке. Видишь ли, я мог бы тебе сказать, что люблю и всегда любил работать на шахте. Ты это хорошо знаешь, так как было время, когда нам обоим нравилось там работать.

— Верно, мне тоже нравилось на шахте, и я этого не забыл, — согласился Крюгер.

— И ты, и я... Видишь ли, Крюгер, могу тебе сказать, что шахтеры очень хорошо относятся ко мне, все равно как к брату. Я работаю в меру своих сил и способностей. Неплохо зарабатываю, жаловаться мне не на что, большего мне не нужно. И на содержание ребенка хватает, и на ремонт дома, и на себя самого, да и запросы у меня скромные. Я, как ты знаешь, никогда за деньгами не гнался... И на половину такой зарплаты вполне мог бы прожить. Шахтеры меня уважают. Вот взгляни на стену. Видишь почетную грамоту стахановца?! Меня наградили ею два месяца назад. По ней можешь судить, что я доволен своей работой и мной довольны, а если бы мне еще сказали правду по поводу прошлого, извинились бы передо мной за старую несправедливость, я был бы просто счастлив. Но ты ко мне приехал совсем не для того, чтобы сказать: «Знаешь, дружище, сейчас всем нам ясно, что ты ни в чем не виноват. По отношению к тебе была совершена несправедливость... И пришло время сказать тебе об этом». Но ты приехал вовсе не для этого, а только для того, чтобы предложить мне стать директором одного из трех предприятий. Но, пойми меня, Крюгер, я вовсе не для этого писал письмо в обком и в Будапешт, чтобы меня назначили директором! Я, Крюгер, и после случившегося остался честным коммунистом, для которого самое главное заключается в правде. Своим предложением стать директором предприятия ты мне голову не закружишь и с моих позиций не собьешь. Если ты это поймешь, то не станешь удивляться, почему я отказываюсь принять твое предложение. Я хочу остаться здесь, в этом городе, на этой шахте и отнюдь не директором. Ни в коем случае...

Все время, пока говорил Матэ, Крюгер молчал, временами дотрагиваясь до стеклянной вазы.

Крюгеру хотелось сказать Матэ: «Ты, Матэ, сейчас кое-чего не понимаешь. Не понимаешь, что до полной реабилитации осталось немного. Положение сейчас особенное, нужно набраться терпения и еще немного подождать». Но, зная Матэ, он понимал, что эти слова сейчас ничего не изменят. Поэтому он молча выслушал Матэ и вымолвил:

— Я тебя понимаю...

Уходя, он хотел обнять Матэ, как делал это раньше, но Матэ каким-то неуловимым жестом отстранил его.

Матэ видел в окно, как Крюгер медленно шел к калитке. И вдруг ему стало стыдно за себя. Он подумал: «Ничего плохого Крюгер мне не сделал. Да и вообще ко всей этой истории он, собственно, не имеет никакого отношения...»

После визита Крюгера Матэ несколько успокоился. Постепенно, день за днем, он отходил все больше и больше, словно оттаивал после долгой заморозки. Теперь, замечая в саду скворца, он радовался, улыбкой отвечал, когда с ним здоровались знакомые.

А 20 октября 1956 года почтальон принес ему телеграмму:

«ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОГО ОКТЯБРЯ ДЕВЯТЬ УТРА ВЫЗЫВАЕТЕСЬ БУДАПЕШТ КОМИССИЮ ПАРТИЙНОГО КОНТРОЛЯ ЦК ПАРТИИ ПО ДЕЛУ ВАШЕЙ РЕАБИЛИТАЦИИ».

Однако выехать в Будапешт по этой телеграмме Матэ не удалось из-за октябрьских событий, которые стали для него новым испытанием на верность партии и собственным принципам.

С конца лета 1956 года Матэ каждое утро со все возрастающим беспокойством брал в руки газеты. Наскоро просматривая их, удивлялся, а иногда даже не верил своим глазам. Закончив смену, он внимательно перечитывал все статьи. Некоторые фразы перечитывал по нескольку раз, пытаясь вникнуть в их смысл, но тщетно. Порой его охватывало странное и вместе с тем страшное чувство, что он не понимает того, что творится не на шахте, и не в городе, а за их пределами, во всей стране.

24 октября шахтеры, как обычно, спустились в шахту и отработали смену, а на следующий день работа в шахте остановилась.

Придя на шахту, Матэ с удивлением увидел на здании шахтоуправления развевающиеся национальные флаги, с середины которых чья-то недобрая рука вырезала герб Венгерской Народной Республики. А вскоре на шахтный двор въехали грузовики с чужими, странно одетыми людьми. Приехавшие говорили зажигательные речи, говорили невразумительно, но дерзко, куда-то в спешке уезжали и снова возвращались. Краснолицые, словно взбодрили себя несколькими стаканами палинки, они говорили громко, стараясь перекричать друг друга. Грузовики мятежников разъезжали по всему поселку. Несколько молодых шахтеров, которые заглянули в кузова машин, крытых брезентом, увидели там оружие. Один из грузовиков сшиб дорожный знак и даже не остановился. Кое-кто из шахтеров пошел в город, чтобы узнать, что там делается, другие шли без любопытства, сами не зная зачем.

Когда Матэ увидел на стене одного здания контрреволюционный плакат, написанный с орфографическими ошибками, потом еще один, а затем свастику, нарисованную на заборе мелом, он сразу же пошел домой, заперся на ключ и начал настойчиво крутить ручку настройки старенького «телефункена». Всю ночь он жадно слушал радио, пытаясь что-либо понять, ловил и заграничные станции, которые был способен поймать дряхлый радиоприемник, но понял довольно мало. Проанализировав все увиденное и услышанное, он пришел к убеждению, что в стране начался контрреволюционный мятеж.

В тяжелых раздумьях и сомнениях прошел день. Матэ хотелось что-то делать. Желание активной деятельности, зародившись где-то в глубине души, росло с каждым часом. Его так и подмывало встать и пойти в райком партии, чтобы прямо сказать им: «Товарищи, я пришел к вам, чтобы помогать. Вы можете располагать мной. Я готов на все». Но мысль о том, что на него, как и прежде, недоверчиво покосятся, удерживала его от этого шага.

Поздно вечером кто-то громко застучал в калитку дома, где жил Матэ. Приоткрыв занавеску, Матэ посмотрел в окно. Это пришел Бочар, которого Матэ знал еще с того времени, как был секретарем райкома. Тогда Бочар работал в парткоме шахтоуправления. Жил он в шахтерском поселке, и, хотя ему не раз предлагали большую и лучшую квартиру в городе, он не согласился туда переезжать, чем завоевал у шахтеров особую симпатию.

После возвращения в поселок Матэ несколько раз видел Бочара, но поговорить по душам им не пришлось. Они только здоровались при встрече.

Матэ пошел открывать калитку.

— Я уезжаю, — коротко сказал Бочар, внимательно глядя на Матэ, словно стараясь угадать его мысли.

— Куда? — поинтересовался Матэ.

— Еду в обком партии. Быть может, я там понадоблюсь.

Матэ ничего не сказал Бочару. Несколько секунд он смотрел вслед удаляющемуся Бочару.