Замечаю, что на обратном пути Артем ведет машину нарочито небрежно, обгоняя машины без предупреждения, подрезая каждого, кто замедляет наш ход. Даже на светофорах он едва останавливается, по прихоти удачи попадая то на зеленый, то на пульсирующий желтый. На встречу же он несся быстро, но аккуратно, не позволяя себе скатиться в опасное вождение.

Мне хочется повернуться и высмотреть, о чем он думает, возможно ли, что нервничает, но я подавляю желание — присутствие Артема в нескольких сантиметрах и так чувствуется очень остро. Сосредоточься — и услышишь размеренное дыхание. В ноздри забирается хищный лесной запах туалетной воды, и ощущение близости преломляет здравые мысли. А ведь раньше эта близость возбуждала.

Да о чем я говорю? Еще пару часов назад я спокойно ела рядом с ним мороженое, окунаясь в колющие, но приятные воспоминания. Могла ли я вообразить тогда, что обратно будем ехать вот так — в тишине, полной скрытой, гнетущей угрозы, — что буду мечтать оказаться как можно дальше от того, кто когда-то обожал будить намеренным дурашливым щекотанием ресниц по щеке, кто еще утром смотрел смешливо, явно получая удовольствие от игры в «соглашение».

— Ты голодна? — совершенно спокойным голосом спрашивает вдруг Артем. — На встрече ты совсем не ела.

От неожиданности я дергаюсь, отрицательно повожу головой.

— Зря.

Это упавшее слово, такое короткое и многозначительное. Оно словно маленький камешек, ударивший щеку. Не ранит физически, но оставляет унизительный след.

— Это зря длится с пятницы, — говорю я.

Артем иронически замечает:

— Бери дальше. У тебя оно длится годами.

Этот камешек ощутимо больше. Не сдержавшись, я поворачиваюсь к нему, чтобы уловить, как больно он готов ударить. Артем безмятежен. Профиль теперь более жесткий. Время выдуло юношескую мягкость из черт. Стук сердца ускоряется, подбираясь выше, к вискам. О каких десятилетиях он говорит? Хочу спросить, но осекаюсь — страшно услышать издевательски равнодушный ответ, выбивающий надгробие на моем эго. Я сглатываю и, снова отвернувшись, шарю глазами по далекому тротуару.

— Знаешь, я бы хотела закончить на сегодня. Останови, пожалуйста. Продолжим работу завтра.

Машина неожиданно дергается, как если бы наехала на невидимое препятствие, но тут же выравнивает скорость. Я слышу усталый вздох.

— И завтра, и сегодня. Вечером порефлексируешь по поводу встречи с директором До.

— Я могу и дома поработать, — я приподнимаю папку, в которой притихли сонмы испещренных листов. — Мне хватит этого для разгона.

Давай же, говори твердо. Но голос предает, звучит куце и рыхло. Я и сама не верю в правдивость слов. Как я смогу настоять? Все равно что пытаться расколоть скалу меховым шариком.

— Не можешь, — ожидаемо режет Артем. — До Шэнли не исчезнет завтра только потому, что тебе бы так хотелось. Даже если будешь избегать о нем говорить. Даже если снова будешь стараться сбежать. Это очень удобно — исчезать при каждой проблеме и жалеть себя. Если тебе нравится, пожалуйста. Но больше не за мой счет.

Значит, вот какого он мнения обо мне. Думает, что я строю из себя жертву. И, судя по сему, уверен, что не просто строю, но и наслаждаюсь этой ролью».

Я не знаю, это ли осознание стегает меня словно плеть, или невыносимо покровительствующий тон, словно я неразумный ребенок, которому взрослый терпеливо втолковывает очевидные истины, но меня прорывает:

— А тебе ведь нравится хлестать меня по щекам, да? Ты уже все решил для себя. Зачем знать правду, если версия директора До тебя полностью устраивает! Об этом я и говорила! Даже сейчас ты выбираешь проект, а не меня, просто потому что тебе это более… выгодно!

Голос подводит окончательно. Я выплевываю фразу за фразой, но в каждой бурно плещется истерика. Что я говорю? Своими же словами только подтверждаю, что и правда строю из себя жертву. Меня захлестывает горечь, и хочется высечь саму себя.

— У меня нет ни единой причины выбрать тебя, — холодно парирует Артем. — Семь лет назад ты все решила, даже не предоставив мне возможности выбора. Теперь его нет у тебя.

Я замираю. От его слов глаза царапает желчь.

— Значит, это все же месть?! И то, что ты нашел меня и обманом ввел в проект, чтобы снова столкнуть с До Шэнли, — это все ради мести?

— Нет. Хотя я знал, что ты именно к такому выводу и придешь. Но идея снова взять тебя переводчицей не моя. Была бы моя воля, я бы в жизни не хотел снова встречаться с тобой, не говоря о том, чтобы вместе работать. Но До Шэнли решил, что это хорошая возможность извиниться за произошедшее. Он оправдывал твой поступок, Лиза, убеждая меня, что ты была просто слишком юной и впечатлительной девчонкой с низким порогом страха. И попав в ситуацию, с которой не смогла сходу разобраться, ты предпочла дать деру, оставив больших дяденек разбираться самим! Да? Так все было?!

Последний вопрос с лязганьем металлического прута проходится по ушам. Я смотрю на Артема широко раскрытыми глазами. Впервые я наблюдаю, как он не в силах контролировать себя. Раны, которые я нанесла, до сих пор кровоточат. Как ни странно, это несколько уравнивает нас. После молчания я сиплым, но уже спокойным голосом произношу:

— Не говори обо мне так, будто я была идиоткой.

— Ты не была идиоткой, но поступила именно так. За свой трусливый поступок ты платишь спустя семь лет.

Он бьет руками по рулю и выжимает газ. Мы нарушаем все возможные правила.

Я стискиваю зубы и отворачиваюсь. Спустя несколько минут доносится хриплый голос:

— И я тебе сказал уже, что готов закрыть глаза и начать заново, но не пытайся вовлечь меня в то, что может помешать проекту.

Эти слова рассеивают последние сомнения и отрезают что-то глубоко личное — надежду на эхо теплоты, которую мы когда-то друг к другу испытывали. Что бы я не сказала, Артем не поверит мне. Для него я трусливая предательница, осложненная комплексом жертвы. На этой основе мы и будем работать. От этой мысли становится легче. Это мое дно, глубокое, вязкое. От него и придется отталкиваться, как бы горько и больно не было.

Но как же сильно он хочет вести бизнес с директором До, раз наступил себе на горло и привлек меня. Я глубоко и неслышно вздыхаю, чтобы сильней прояснить голову. Мне придется быть с ним еще пять часов.

— Значит, недопонимание и неправильно выказанная забота? — глухо спрашиваю я.

— Ты можешь придерживаться другой версии, если хочешь.

— Тебе же все равно, какой версии я буду придерживаться.

— Мне все равно.

Я морщусь от льда, которым сдобрены его слова.

— Но так важно сотрудничество с До Шэнли, что ты готов терпеть меня рядом с собой, несмотря ни на что.

— Несмотря ни на что — звучит очень драматично и пафосно. Ты бы, конечно, добровольно на такое не подписалась. Для тебя чувства важнее достижения цели. Я же мыслю рационально, если для достижения того, что я хочу, мне надо работать с тобой, я буду работать с тобой. Или с До Шэнли. Вот и все.

— Он переметнулся к конкурентам при первой же сложности. Я не понимаю, как ты можешь снова ему доверять.

Губы Артема растягиваются в улыбке, но глаза, внимательно смотрящие то на дорогу, то на зеркала, лишены теплоты. Он тоже приходит в себя. Разговор без эмоций ему более привычен. Машина выравнивает ход и подстраивается под поток.

— Кто сказал, что я ему доверяю? Я не доверяю никому. Особенно тем, кто уже показал себя в деле.

Его слова придают отчаянную воинственность.

— Жаль, что приходится иметь дело с такими людьми.

— Тебя задевают мои слова?

— Да плевать! Я думала о тебе чуть лучше, ты оказался чуть хуже, но по сути какая разница.

— Я просто не соответствую твоим ожиданиям, — усмехается он.

— После окончания проекта я зачеркну тебя и пойду дальше.

— Не сомневаюсь. В любом случае, планов снова сбежать ты не вынашиваешь, уже хорошо. Может, к окончанию проекта и зачеркивать меня передумаешь.

От смешливых ноток, явственно прозвучавших в его голосе, моя только что окрепшая броня идет тоненькими трещинами. Но не стоит обманываться, в его словах явно нет искренности, это всего лишь один из способов вывести меня из себя. Так проще со мной совладать.