Подруги сидели, боясь нарушить тишину, обнявшую их.

– Подожди, подожди, – спохватилась Ольга. – А письмо? Письмо ты прочитала? Что там было?

– Не знаю. Я не читала, – спокойно ответила Лиза.

– Как это? – Ольга схватилась за голову. – Как это не читала? Почему? Тебе соседка не передала?

– Она отдала отцу Леониду, и он привез его мне. А я не взяла.

– Не взяла?

– Наверное, не хотела. Оль, что сейчас вспоминать об этом? Это было так давно, что я, честно говоря, уже и не могу объяснить, почему. Очевидно, потому же, почему не поехала на кладбище.

– Но ведь это неправильно, – Ольга напряглась. – Маленькая напуганная девочка не хотела даже прикасаться к тому, что относилось к прошлой жизни, это я понимаю. Но ведь ты повзрослела. Стала умнее, мудрее, рассудительнее, да? Ты же на все теперь смотришь по-другому, можешь анализировать и трезво рассуждать о прошедшем. Как же ты до сих пор не спохватилась? Не прочитала.

– Оль, хватит, – Елизавета поежилась, как от озноба. – Ты еще не устала слушать мои басни? К чему сейчас эти разговоры? Я не думала об этом уже больше тридцати лет.

– Ты не простила мать до сих пор? В этом причина?

– Простила, наверное, – тяжело вздохнула Елизавета. – Да и некогда мне было вдаваться в эти мелочи. Я просто выживала.

– Мелочи? – Ольга ахнула. – Но это не мелочи, это твое прошлое, – она схватила подругу за руку. – Ну-ка, не отводи глаза! Смотри на меня! Где письмо? Неужели порвала или выбросила?

– Отстань, Оля, – Елизавета резко отдернула руку. – Сколько можно? Далось тебе это письмо! Успокойся. Оно осталось у отца Леонида. Не забывай, что тогда мне едва исполнилось семь, а теперь почти сорок. Умеешь считать? Столько лет прошло, какое уж тут письмо? Отцу Леониду тогда было сорок семь, а теперь ему восемьдесят И уж точно про эту бумажку он и думать забыл.

– Лиза, послушай меня, – не могла угомониться Ольга. – Просто послушай и не перебивай. Тебе нужно отыскать это письмо, слышишь? Обязательно!

– Да зачем? – покраснела от досады Елизавета. – Господи! Отстань, липучка!

– Моей мамы давно нет на этом свете, – вдруг заплакала Ольга. – И если бы она оставила мне письмо, я бы каждый день его перечитывала. До дыр зачитала бы. А ты даже не знаешь, что она там тебе написала! Как же так? А вдруг в последний свой день на этой земле она прощения у тебя просила? Лиза, пожалуйста, давай поедем к отцу Леониду. Ведь он тоже не молод, болеет все время. Если его не станет, оборвется последняя ниточка. Ведь и соседка Галина уже умерла, и мать Серафима. Подумай. Ну? Давай съездим.

– Ты с ума сошла, Оля? Да что тебя так зацепило это письмо? Что может написать пьющая женщина?

– Да что угодно. Ведь она была твоей матерью. Пьющей, опустившейся, развращенной, но твоей матерью! Слышишь?

Раздался стук в окно, и зычный голос бабы Марфы, Ольгиной свекрови, недовольно забубнил:

– Лиза, наша мать у тебя? С вечера уходила, сказала – к тебе. Ночь прошла, а ее нет!

– Ну, все, – устало усмехнулась Елизавета. – Сейчас она тебе даст прикурить, устроит разборку!

– Да и пусть, – отмахнулась Ольга, – не до нее сейчас, – она лукаво улыбнулась. – Думаешь, я ей нужна? Это она завтракать хочет, вот и спохватилась, что я еще чай не заварила и сырников не подала. Ладно, пойду. Обещаешь забрать письмо?

– Отстань, зануда, – раздраженно ответила Елизавета. – Может, его уже и нет вовсе.

– А вдруг есть? Обещаешь?

– Господи, твоя воля! Обещаю!

– Только без меня не езди, – Ольга погрозила ей пальцем.

– Да иди уже отсюда, – вскипела уставшая Елизавета, – вот пристала-то!

Новый день набирал силу.

Май старательно одевал природу в новые весенние одежды. Умытые теплыми дождями улицы блестели лужами. Небосвод, словно чаша чистейшей лазури, поражал своей высотой. Природа воскресала после длительной зимы, и жизненные соки заботливо напитывали корни, стволы и ветви оживающих после долгой спячки деревьев.

Сиреневый май бушевал вовсю. Солнце, перевалив полуденную черту, решило передохнуть и скрылось за легкими облаками, наплывающими из-за реки. Сразу стало прохладнее.

Степан, вот уже больше месяца обживающий новый дом, присел, наконец, передохнуть. С раннего утра он красил ставни, обновляя потрескавшуюся и осыпавшуюся от времени краску.

С трудом разогнув спину, мужчина с удовольствием оглядел плод своих трудов. Ставни, покрытые светлой краской, словно оделись в кружева. Их резные узорчатые края будто ожили, вернув первоначальную красоту. Любуясь проделанной работой, Степан и не заметил, как рядышком на лавочку присел Макар, старший сын.

– Ты чего, пап?

– Да вот смотрю, какая красота получается. Нравится?

– Ага.

– Ну, а вообще, как тебе тут, Макарушка? – Степан любовно оглядел сына. – Ничего? Обживаешься?

Тринадцатилетний Макар, очень похожий на отца, пожал плечами.

– Да вроде ничего. Привыкаю.

– И тебе тяжело на новом месте?

– Да нет. Просто по маме скучаю, – голос у сына дрогнул. – Плохо без нее.

– Это да, – мужчина обнял сына за плечи, прижал к себе. – И мне плохо. Очень трудно, сынок.

– Если что-то надо помогать, ты скажи, – Макар взмахнул повлажневшими ресницами. – Я сделаю.

– Нет, сынок, пока ничего не надо. Ты за Сережкой присматривай, он ведь младший из нас. Ему тем более мамы не хватает. Вот со следующей недели в детский сад оформим его, всем легче станет.

– Нас здесь никто не знает, все смотрят, спрашивают, – вздохнул Макар.

– Ничего, Макарушка, время пройдет, познакомимся. Что ж поделаешь? Надо устраиваться, жить дальше. Привыкнем. Вон какой дом у нас, нравится?

– Ага. Большой, – Макар улыбнулся. – Девчонки там полы моют, а Сережка носится по мокрому. Не слушает никого.

Сережка, шестилетний племянник Степана, сын погибшей сестры, рос шаловливым и непоседливым. Он то и дело норовил то влезть в собачью будку, то заглянуть в колодец, то прихватить топор. Степан, опасаясь беды, так и ходил за ним, но иногда, занявшись работой, терял мальчишку из виду, и тогда Сережка, получив свободу, отрывался вовсю! Он уже успел побывать на речке, перезнакомился со всеми мужиками, которые удили там рыбу. Ухитрился поссориться с Лизой, своей старшей сестрой, стащив у нее тетрадь и разрисовав ее большими бабочками. Сумел взять без спросу спички и разжег за сараем костер из прошлогодних веток и обрывков старых газет, валяющихся в подполе. За все его проделки Степану приходилось не раз извиняться перед соседями.

Маленький непоседа не давал спуску местным кошкам, гонял голубей с гусями и мечтал о собственном курятнике.

Он так и заявил Степану:

– Дядь Степ, а давай кур купим.

– Ну, парочку можно купить, конечно, – Степан задумчиво пожал плечами. – А зачем?

– Как парочку? Надо штук тридцать, – заявил неугомонный Сережка. – Представляешь, сколько они нам яиц принесут?

– Да мы столько яиц всем селом не съедим, – захохотал Степан. – Зачем столько?

– Продавать будем!

– Ах, ты мой коммерсант, – Степан ласково потрепал малыша по голове. – Там видно будет.

Остальные дети не доставляли Степану хлопот. Уставшие от переживаний и трудностей переезда, они потихоньку привыкали к новой размеренной сельской жизни, присматривались к людям, прислушивались, приглядывались, приживались.

Одиннадцатилетняя Настена и восьмилетняя Лиза и раньше очень дружившие, теперь и вовсе стали не разлей вода: повсюду ходили вместе, менялись вещами, которых пока оказалось немного, даже полы в доме мыли вдвоем, попеременно пользуясь одной тряпкой.

В общем, жизнь, конечно, налаживалась.

Потихонечку, полегонечку и Степан привыкал к сельчанам, учился понимать их язык, непонятные обычаи и традиции. Ему нравились эти открытые и приветливые люди, которые, узнав, что беженцам выделили дом за перекрестком, потянулись к ним нескончаемой вереницей.

Кто-то принес новый тулуп, кто-то табурет, скатерть, половник. Одна женщина с дальней улицы притащила две подушки, другая привезла на тележке с десяток трехлитровых банок с помидорами, огурцами и перцами. Соседка справа подарила большое лоскутное одеяло, вторая – банку меда.