– Зачем?

– Понимаешь, Лиза, я хочу помочь тебе. А для этого я должен понимать, кто ты, откуда, почему оказалась здесь, возле храма.

Она сжалась и боязливо оглянулась, будто выбирая пути для отступления.

– Лиза, обещаю, я тебя не подведу. Не сделаю тебе ничего плохого. Но ведь, чтобы помочь, надо понимать, как это сделать, да? Вот смотри. Тебе семь лет, значит, в школу надо идти осенью, а уже август заканчивается, понимаешь?

Девочка упрямо смотрела в сторону и угрюмо молчала.

– Мы же не можем тебя спрятать, – развел руками Леонид. – Это неправильно и нечестно. Наверное, у тебя есть семья, родственники, значит, они будут тебя искать, обратятся в полицию. Если ты этого не хочешь, нам надо понимать, что делать дальше. Например, в женском монастыре есть церковно-приходская школа, там учатся девочки, живут они тоже в монастыре. Но для этого нам необходимы твои документы и законное право для тебя жить вне дома. Пойми, нельзя просто так забрать ребенка из семьи, должны быть причины для этого.

Лиза размышляла. Мысли метались то туда, то сюда. Перескакивали от одного воспоминания к другому.

И тут она так ясно ощутила ужас, который захлестнул ее вчера вечером, когда она в отчаянии схватила кухонный нож, что девочка кинулась к Леониду и крепко обняла его за шею.

– Не отдавай меня, – дрожа всем телом, закричала что было мочи Лиза. – Только не отдавай меня. Я все тебе расскажу! Все, все, все.

Уже опустился на усталую землю вечер.

Августовские вечера прозрачны и нежны. Хрустальный воздух, еще не потяжелевший от молочных туманов, словно светился, медленно напитываясь сумеречностью и сгустившейся синевой. Августовские звездопады, так прославившие эту пору, еще не истощили свой сокровенный запас, и время от времени озаряли темное небо вспышками падающих звезд.

Август – благословенный месяц, пора изобильности, щедрости и буйства красок. Время первого меда и полосатых арбузов, яблочного Спаса и Успения Пресвятой Богородицы.

Конечно, август – преддверие осени, но все-таки еще не осень. И он, хлебосол, по-прежнему баловал людей багровыми закатами, разносолами, бархатными гладиолусами и невероятными долгими вечерами.

День близился к вечеру. А в маленькой комнатке Лиза все рассказывала и рассказывала отцу Леониду и заплаканной Матрене о своей жизни дома. О воспитательнице, которая когда-то приводила ее домой, о соседке Гале, которая ее подкармливала и покупала вещи, о маме, которая всегда пила, забывая о маленькой дочери, о мужчинах и женщинах, устраивающих в их квартире пьяные драки и оргии, и, наконец, о страшном Сергее, избивающем мать каждый день.

Она очень просто, по-детски, говорила о том, как ей хотелось новое платье, мороженое и пирожок с капустой. О том, как было страшно засыпать по ночам, слыша крики матери и хохот мужиков, как она мыла по утрам посуду и выносила помои, как ходила за хлебом и как дети чурались ее, как смеялись над ней, обзывали и кидали в нее камни и палки.

Когда она закончила рассказ, Матрена, не выдержав, запричитала в голос и, обняв ее, прижала к свей груди.

– Ах ты, ангел мой! Да что же за страдания ты перенесла! И взрослому-то это не под силу.

Отец Леонид встал, и, нахмурившись, зашагал по комнате, потом обернулся к Матрене.

– Сейчас машина придет, мы в Александровский монастырь поедем, я тебе кое-что поручу. Надо будет походить здесь, с соседкой поговорить, собрать кое-какие сведения, бумажки. Будем Лизу спасать.

Они уехали в монастырь.

И эти бесконечные сутки, перевернувшие всю ее жизнь, Елизавета вспоминала всегда, как свой второй день рождения.

Ольга, слушая подругу, боялась пошевелиться. Побледнев, лишь пораженно качала головой и иногда шептала: «Боже мой! Какой ужас.». Время от времени охала: «Бедная ты моя! Как же так.»

Елизавета же рассказывала о своем прошлом без особых эмоций. Да и какие могут быть эмоции через столько лет? Все уже давно отболело, отвалилось, отстрадалось. Все болячки зажили, перестали зудеть, зарубцевались. И только душа по-прежнему болела. Да это и понятно… Душа – мерило наших дел. Она очищается страданием и раскаянием. Осознанием грехов и покаянием в них.

– Ну, что? Может, хватит? Довольно с тебя? – вздохнула Елизавета.

– А что? Есть продолжение? – ошарашенно вскинулась Ольга.

– А как же! Это только начало.

– Лиза, и ты еще усмехаешься? – Ольга недоуменно подалась вперед.

– А что делать? Лечь и умереть? Но это никогда не поздно сделать, а если хочешь жить – надо бороться. За себя, за память, за душу. И, как бы пафосно ни звучало, просто за жизнь!

– Почему ты никогда мне не рассказывала об этом? Столько лет мы вместе!

– А ты и не спрашивала. Видно, не находилось повода. – Елизавета встала, прошла по комнате, поглядела в темное окно. – Знаешь, я когда жила с мамой, очень боялась ночей.

– Почему?

– Потому что днем она была еще моей мамой. Слышала, отвечала, улыбалась. Казалась нормальным, вменяемым человеком. Если и пила, то в меру, понемногу. А к вечеру все менялось. Она, как голодный, кидалась к бутылке и уже не могла оторваться. И становилась чужой, страшной, невыносимой. И я боялась ночей. Мне казалось, если с ней что-то случится, то непременно ночью.

– И случалось?

– А то. Однажды загорелась подушка, на которую очередной собутыльник уронил пепел от папиросы, вспыхнул пожар. Мужик обгорел слегка, но мать и тетя Галя успели, ведрами заливали, даже пожарных не вызывали. Другой раз началась между мужиками драка, они разбили бутылку и сильно порезались. Кровищи было море, в «скорой» их зашивали. Ой, да разве все расскажешь?

– Если не хочешь, не рассказывай.

– Ну, отчего же… Иногда мне даже хочется с кем-то поговорить об этом.

– А что же дальше? – Ольга присела на диван. – Куда ты попала?

Лиза присела рядом, облокотилась на спинку дивана, задумалась.

– Дальше? А дальше в моей жизни появились люди, которых и теперь можно пересчитать по пальцам одной руки. Близких ведь в жизни вообще очень мало. Я не говорю о родственниках, которые, кстати, не всегда близкими бывают. Гораздо чаще ими становятся совершенно чужие люди. Вот что странно: так много вокруг нас людей, и так мало тех, кто тебя понимает, слышит, чувствует. Кто спешит на помощь по первому зову. Вот у тебя много близких людей?

– Не очень, наверное, – Ольга пожала плечами.

– Ну, вот. А у меня еще меньше: отец Леонид, Матрена, Маруся да ты. Вот и вся моя семья. Была еще, правда, мать Серафима, да ушла в мир иной два года назад. Хотя… – Лиза грустно посмотрела куда-то в даль, словно возвращаясь в прошлое. – Хотя, справедливости ради, надо сказать, что потом я встречала множество замечательных, добрых и милосердных людей, которые в монастыре меня выхаживали, откармливали, учили. И в училище помогали, и здесь, в селе, поддерживали. – Елизавета обернулась к подруге. – Чаю еще хочешь?

– Нет.

– А я выпью, в горле сохнет.

Она налила себе чаю, вернулась с чашкой на диван и замерла.

Поздно вечером они уехали в монастырь. Сидя в машине рядом с девочкой, Леонид обнял ее за плечи.

– Лиза, не волнуйся. Ты теперь в безопасности. Забудь все плохое, все ужасное закончилось. Теперь ты будешь жить в спокойствии, радости и беззаботности, как и должно быть в детстве. Станешь учиться, подружишься с девочками, познакомишься с сестрами.

– У тебя есть сестры? – поразилась она. – Много?

Леонид снисходительно прищурился.

– Женщины и девушки, живущие в монастыре, называются сестрами. Они не родственницы, но живут там как одна семья.

– И что они там делают?

– У каждой свои обязанности: кто-то хлеб печет, кто-то обед готовит. Другие стирают, сажают грядки, копают землю, топят печи, рисуют, вышивают, вяжут, учат детей. Живут в кельях, это комнаты такие. И молятся. Все вместе молятся.

– Зачем все вместе?

– Люди приходят в храм, чтобы получить там то, чего не могут получить в другом месте. Храм – это то место, где Господь раздает Дары.