– Цианистый калий препятствует клеточному дыханию, – сказал я Ильфу, – человек дышит, но кислорода все равно не хватает. Если вам интересно, я потом подробнее расскажу.
Говорить было трудно, потому, что от платка воняло жуткой смесью лежалых фруктов и несвежих носков. Петров даже пришел в сознание из-за вони.
– Дышите, – сказал я, не скрывая вздох облегчения. – Это антидот. Амилнитрит. Сейчас вам станет лучше, – я бросил взгляд на часы и убрал платок подальше. – Вот, теперь нужно немного подышать обычным воздухом.
Петров проводил платок мутным взглядом. Я знал, что после амилнитрита он чувствует облегчение. Только дышать антидотом следовало не дольше тридцати секунд, дальше нужно было сделать перерыв на две-три минуты.
– Вам лучше?..
Журналист не ответил.
– Евгений Петрович?.. – я попытался привлечь его внимание, но безрезультатно.
Кажется, Петров не очень понимал, что от него хотят. Он с ужасом смотрел на своего соавтора, а когда тот решил подойти поближе, съежился, прижал руки к шее и попытался отползти.
– Ну что же вы, Женя?.. – спросил Ильф тихо и грустно.
Он стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на своего товарища с горькой улыбкой на губах.
Я тут же забыл все расчеты – с одного взгляда.
Не знаю, было ли что-то у него в карманах – мне было достаточно этой улыбки и блестящих стекляшек пенсне.
И ужаса в глазах Петрова.
«Ну что же вы, Женя?»
«Ну что же вы, Женя, никак не умрете?»
Ильф, кажется, почувствовал мой взгляд. Он отодвинулся от Петрова, убрал с лица неуместную улыбку и негромко уточнил, какие у меня прогнозы.
Я тихо хмыкнул и разгладил усы, жалея о минутной несдержанности: теперь Ильф выглядел совершенно нормально. Даже соавтор передумал от него отползать и спокойно дышал амилнитритом с платка.
Минутное желание надеть на журналиста наручники схлынуло. То, что я видел, действительно могло быть всего лишь своеобразной реакцией на стресс. Причем, наверно, моей.
Или нет.
– Скажите что-нибудь, Ганс, – попросил Ильф, не рискуя больше приближаться к соавтору.
– Не знаю, я же не врач, – сказал я с легким раздражением.
– Я могу что-нибудь сделать?
– Не мешайте. Идите во двор, встречайте врачей, они здесь не проедут. Но сначала подайте мне чемоданчик, я хочу дать Евгению Петровичу глюкозу и еще немного амилнитрита.
Глава 17
21.08.1942
Москва, во дворе дома по ул. Средний каретный переулок, 4
Ганс Густав Адольф Гросс
Врачи все еще задерживались. Вместо них появился Иван Приблудный и, кажется, сделал все, чтобы превратить мое расследование в балаган.
Он выскочил из-за кустов сирени с каким-то кульком в руках, попятился при виде нас с Ильфом, обошел мусорный бак и с ужасом уставился на Евгения Петрова.
Писатель так и лежал на тропинке. С багровым, как после бани, лицом, мокрыми от пота волосами и полуприкрытыми мутными глазами он выглядел весьма живописно, а длинные тени и клонящееся к горизонту солнце придавали месту преступления дополнительный колорит.
После второй дозы амилнитрита Петров ненадолго отключился, и я не стал его тормошить – просто следил за пульсом и дыханием. Затаскивать его в квартиру я счел нецелесообразным и ограничился тем, что повернул на правый бок на случай возможных проблем с дыханием. Которые, конечно, не заставили себя ждать. Сначала я подумал, что немного перестарался с противоядием – все-таки амилнитрит обладает высокой токсичностью – потом заподозрил у Петрова травму гортани, но для этого не было никаких предпосылок. Впрочем, я был следователем, а не врачом, так что все это оставалось на уровне теоретических рассуждений.
– Как он вообще? – взволнованно уточнил Приблудный, налюбовавшись на бедолагу Петрова. – Живой?..
Я кивнул и разгладил усы, а Ильф, которого я уже второй раз пытался отправить встречать врачей, остановился на полушаге и холодно сказал:
– Надеюсь, у вас была достаточно убедительная причина бросить Женю умирать одного.
В честных глазах Приблудного заплескалось изумление пополам с обидой. Поэт выглядел как сама оскорбленная невинность. Пожалуй, если бы я не сталкивался с этим человеком раньше, мог бы счесть обвинения безосновательными и решить, что Ильф сам отослал товарища под благовидным предлогом и теперь пытается оклеветать его перед следствием.
Только я уже допрашивал этого типа и знал, что он, может, искренне не видит ничего плохого в том, что ушел.
– Я никого не бросал! Я искал сахар! – Приблудный подошел к Ильфу и сунул ему бумажный кулек. – Вот!..
Журналист секунду подержал «добычу» в руках и вопросительно посмотрел на меня.
– Уже не нужно, я дал Евгению Петровичу глюкозу, – сказал я. – Ему лучше.
– Не похоже, – хмыкнул Приблудный. – Когда я уходил, он шевелился и разговаривал.
– Прекрасное оправдание.
Ильфа тоже можно было понять. Мы с ним только что наблюдали, как Петров задыхается непонятно от чего, амилнитрит ни черта не помогает, и что делать – неясно. У меня в планах была искусственная вентиляция легких, но она, к счастью, не понадобилась.
Кстати, приступ удушья начался после того, как я попытался подложить ему под голову свернутый пиджак. Это был повод заподозрить травму. Наверно, следовало осмотреть шею, но я боялся спровоцировать новый приступ.
Ильф наблюдал за этим молчаливой взъерошенной тенью: винил себя. Правда, я еще не понял, у него это только в моральном смысле, или еще и в уголовно-правовом.
Так или иначе, сейчас состояние Петрова было стабильным, и если он в чем и нуждался, так это в покое, кислороде и специфическом лечении.
А не в том, чтобы его друзья били друг другу морды.
– Так, вы, Илья Арнольдович, идите туда, – сказал я, не дожидаясь закономерной реакции Приблудного на ильфовские претензии, – и караульте врачей. Можете даже еще раз позвонить им, лишним не будет. А вы, Иван, останетесь тут и будете давать показания. Потом еще нужно будет осмотреть место происшествия, пока солнце не село.
Я демонстративно уселся на корточки рядом с Петровым и вытащил из следственного чемоданчика черный блокнот. Ильф коротко кивнул и скрылся; Приблудный проводил его испуганным взглядом, обошел лежащего на боку Петрова по кругу, осторожно потрогал его носком ботинка и жалобно сказал:
– Бедняжка! Он вообще выживет или все зря?..
Я тихо хмыкнул в усы: этот товарищ был совершенно неисправим. Не стоило и надеяться, что прославленный ученик Есенина начнет воспринимать что-то всерьез – похоже, это произойдет не раньше, чем Дзержинский решит заботиться о своем здоровье.
– Евгений Петрович будет в порядке, – сказал я, чувствуя себя Дон Кихотом, сражающимся с ветряными мельницами. – И… вы только в присутствии Ильфа не вздумайте повторить этот жест, – я кивнул на ботинок, – по морде получите.
Приблудный вздрогнул и на всякий случай посмотрел по сторонам:
– Да уж! Знали бы вы, как он орал в прошлый раз! Я до сих пор удивляюсь, как на нас не сбежалась половина Ташкента!..
А это было уже интересно. Я и раньше подозревал, что эта бестолковая троица сговорилась и о чем-то умалчивает, и оговорка Приблудного это подтверждала.
– Какой еще прошлый раз? – невинно уточнил я.
– Ну та! История с чаем!.. вы что, не помните… – Приблудный осекся.
Я вопросительно приподнял бровь, но поэт отвел взгляд. Он явно нуждался в четырехчасовом допросе.
Я собирался приступить к этому делу немедленно, но Приблудного невольно спас Петров, который пришел в себя и решил поучаствовать во всеобщем веселье – вцепился в мою руку и принялся что-то путано объяснять.
В глазах Приблудного столь явно отразилось облегчение, что я не удержался и демонстративно внес отметку в блокнот. После чего с чистой совестью опустился на колени возле Петрова и принялся выяснить, чего ему так срочно понадобилось и что он вообще думает о случившемся.