Тем временем Петров, все еще ненормально взволнованный, увидел Ильфа, вспомнил, что хотел попросить у него прощения и решил сделать это прямо сейчас:
– Вы тут!.. очень сердитесь?.. простите… не хотел… вас обидеть!..
Я уже привык к тому, что журналист запинается на каждом слове и чуть что начинает задыхаться, но вот эта жизнерадостная улыбка меня абсолютно деморализовала. Напрасно я обвинял Приблудного в желании превратить расследование в балаган! Петров и один с этим справлялся. Тут даже Ильф не смог сразу взять себя в руки: так и смотрел на соавтора широко распахнутыми глазами, пока фельдшер не спросил у меня, пора ли готовить второй шприц с успокоительным.
– Все хорошо.
С десяток секунд мы с фельдшером и санитарами наблюдали, как Евгений Петрович цепляется за руку товарища и путано извиняется за свое ужасное поведение. За то, что шарахнулся от Ильфа, сделал ему больно. Совсем как его брат Миша в Ташкенте.
– Что вы, Женя! – отбивался Ильф. – Я совсем не расстроен! Только из-за того, что вас отравили, и все! И вот не сравнивайте себя с моим братом! Вы же знаете, он такой единственный в своем роде. Ну, тише, тише, вам нужно отдохнуть.
Петрову вкололи успокоительное, дали подышать из кислородной подушки, и, уже обмякшего, потащили в машину. Вспышка из-за «неженки» отняла слишком много сил, так что он почти сразу отключился.
Ильф напросился помогать с носилками, и я не стал его отгонять. А вот Приблудного, которому с чего-то приспичило предложить свои услуги, пришлось припугнуть ночевкой в отделении.
– Кислородные подушки тут совсем как мои, – негромко сказал Ильф, провожая взглядом уезжающих медиков. – Тогда считалось, что если туберкулез, и начали давать кислород, то все. Не знаю, почему. Но со мной так и вышло. Не думал, что увижу, как Женьке…
Замечательно: стоило успокоить одного из соавторов, как второй начал отходить от пережитого и болтать без умолку. Я был знаком с Ильфом не первый день и знал, что в нормальном состоянии ему бы и в голову не пришло делиться такими воспоминаниями с посторонними. Возможно, на самом деле он хотел поговорить о том, как ужасно было гладить судорожно стиснутые пальцы друга и слушать, как тот тратит остатки кислорода на бессмысленные извинения.
А, может, писатель просто решил отвести от себя подозрения. То, что Петров шесть раз повторил «это не Ильф» и еще добавил про то, что его душили, ничего, на самом деле, не гарантировало. Допустим, Евгений Петрович сообразил, что невольно вызвал у меня подозрения, и дальше просто выгораживал соавтора, сваливая вину на Распутина и маньяка в картофельном мешке, а травма шеи у него вообще была от чего-то другого.
Версия была интересной, но я не рассматривал ее как основную. Именно поэтому ее следовало проверить в первую очередь.
– Не сравнивайте отравление цианидами и туберкулез, – сказал я Ильфу. – Ждите тут. Или нет, лучше идите и успокойте вашего впечатлительного Приблудного. Скажите, что я не собираюсь отправлять его в каталажку.
– Хорошо. А в чем, собственно, дело?
Я хмыкнул в усы:
– Вот у него и спросите.
Ильф пожал плечами и пошел к Приблудному. Я проводил его взглядом и полез в мусорные контейнеры. Они так удобно стояли возле места преступления, что грех было не порыться. Солнце к тому времени почти село, фонарь у помойки горел тускло, но я держал в чемоданчике карманный фонарик, так что проблем не возникло.
Я исходил из допущения, что Петров не врет и действительно столкнулся с нашим старым знакомым, таксидермистом-сектантом. По прошлым убийствам я знал, что тот первым делом старается избавиться от самодельной маски из картофельного мешка. Такое поведение, между прочим, говорило не только о большом запасе мешков, но и том, что он боится личного обыска.
В первом контейнере обнаружился искомый мешок с дырочками для глаз, из третьего я изъял полную сахарницу и скомканную газету с остатками муки, а во втором, увы, оказался обычный бытовой мусор советских граждан.
Периодически я отвлекался от обыска, чтобы проверить, как проходит общение Ильфа с Приблудным. Они стояли в пятне желтого света из окна распутинской дворницкой (я включил там электричество, но заходить запретил) и тихо переговаривались. От бачков было не разобрать, о чем они говорят, но все проходило на удивление мирно и без мордобоя.
Закончив с обыском, я выключил фонарик и бесшумно вернулся к дворницкой. Подозреваемые курили, и Приблудный объяснял Ильфу, за что я на него взъелся. Я даже остановился, чтобы послушать, как складно он сочиняет.
Допрашивать этого типа у меня не было никакого желания. Я решил спихнуть этого товарища на Васильченко. Тот, конечно, уже давно дома, но ничего, пусть поработает. Как раз на такие случаи я и обеспечил ему внеочередную установку квартирного телефона.
– Проблема, Илья Арнольдович, не в том, что Иван разговаривал с Петровым, – сообщил я, дождавшись, когда товарищи обратят на меня внимание. – А в его идиотских советах. Он, например, посоветовал вашему соавтору быть мужчиной и не скулить.
– Это вырвано из контекста! – возмутился поэт.
– А контекст, – безжалостно уточнил я, глядя на Ильфа, – был такой, что вы с Евгением Петровичем неженки. И вы видели, насколько это его расстроило.
Журналист задумчиво посмотрел на Приблудного:
– Ваня, я, кажется, предупреждал вас. В Ташкенте.
Приблудный испуганно повернулся ко мне, и я с трудом удержался, чтобы не улыбнуться в усы. Ирония заключалась в том, что Ильф не видел эпизод с «неженкой», а наблюдал только конечный результат за полминуты до того, как соавтору вкололи успокоительное. Поэтому мне было очень интересно посмотреть, как Иван станет объяснять, что тут нет причинно-следственной связи.
Даже если ее действительно нет.
Ну, он попытался: сказал, что все видели, как Петров улыбался, значит, он не расстроился!
Ильф уронил сигарету – кажется, у него просто пальцы разжались от этого потрясающего аргумента. Еще бы, его же той улыбкой шарахнуло сильнее, чем меня.
Я посчитал цель достигнутой, схватил Приблудного за плечо и повел его к таксофонной будке. Поэт нервно оглядывался на Ильфа, которого я попросил переложить мусор обратно в помойку, но молчал. Похоже, он опасался открывать рот в моем присутствии. Вот и отлично, пусть ведет переговоры с Васильченко.
– Василий, вы спите? – спросил я, набрав номер с первой страницы блокнота.
– Я бухаю, – уныло откликнулись из трубки. – И я, как вы помните, Александр.
– Один или с кем-то? – уточнил я. – Сейчас я обеспечу вас собутыльником, его нужно будет допросить под протокол.
– Вечер пятницы, товарищ начальник!..
– Не спорьте, – сурово сказал я. – Заедете на Петровку, 38, в дежурной части вас будет ждать Иван Приблудный, он свидетель. Допросите по поводу покушения на Евгения Петрова. Хотите, ведите его к себе, хотите, допрашивайте на работе, можете даже напоить, но завтра в девять утра жду протокол. Если вы сильно пьяны, допрашивайте у себя дома, мне тут дебоши в отделении не нужны.
Из трубки донесся страдальческий вздох:
– Давайте хотя бы в двенадцать!..
– Перестаньте стонать, преступность работает без выходных.
– Хорошо, товарищ начальник, – уныло согласился Васильченко. – Слушаю и повинуюсь, товарищ начальник. А Петров это один из ваших журналистов? Он что, труп?..
– Василий, вы позорите меня перед подозреваемым, – я бросил взгляд на нервное лицо Приблудного и поправился, – перед свидетелем. Я же сказал «покушение»! Петров живой, он в больнице.
Больше Вася не ныл. Я отконвоировал Приблудного на Петровку, 38, предупредил дежурного, что это важный свидетель, и за ним сейчас приедет Васильченко, и вернулся к Ильфу.
Тот уже заканчивал импровизированный субботник на месте преступления, так что я не стал ему помогать. Просто встал рядом и спросил:
– Вы все еще намерены прикрывать этого типа?
Интерлюдия. "Улисс" Джойса
22.08.1942