– Хорошо, теперь успокойтесь и соберитесь, – я прижал трубку плечом, схватил карандаш со стола Брусникина и вытащил чистый лист у него из печатной машинки, – какие симптомы, и почему вы решили, что это цианид.
Ильф фыркнул в трубку – кажется, это относилось к предложению «успокоиться» – и начал перечислять:
– Одышка, лицо багровое, запах горького миндаля изо рта, зрачки расширены, холодный пот, слабость, головная боль, боль в груди, потом паника, нарушение координации. Женя упал, не мог встать, мы вывели его на воздух, временное улучшение, потом опять одышка. Пульс частый, выдох длинный, вдох короткий... что еще? А! Обстоятельства отравления: мы пили чай в гостях у Григория Распутина, и он угостил нас миндальными пирожными. И Женя, вы представляете, Ганс, он смеялся. Ну, как можно смеяться, когда…
А мне было интересно, как можно было додуматься взять у Григория Распутина миндальные пирожные.
Помню, я как-то допрашивал этого типа, в самом начале этой истории – и едва поборол желание установить за ним наружное наблюдение. Ребят пожалел. Следующие два трупа я проверял его алиби в первую очередь, и будь там хоть тень улики или мотива, он бы так легко не отделался.
Но говорить об этом Ильфу я, конечно, не стал. Он и так был слишком взволнован и явно винил во всем себя. Хоть и ругал сейчас Петрова за неуместный смех.
– Поверьте, это обычная реакция на стресс, – мягко сказал я, поглядывая на часы. – Это означает…
– Это означает, что я взял в соавторы психопата!.. Простите. – Ильф опомнился прежде, чем я успел спросить, а кого тогда взял в соавторы Евгений Петров.
– Стойте, еще пара вопросов, – торопливо сказал я. – Петров терял сознание? Судороги были?
Описанные симптомы, в принципе, подтверждали отравление цианистым калием. За долгую карьеру криминалиста мне удалось посмотреть и на процесс, и на результат. Оставалось только прикинуть тяжесть отравления и решить, если ли вообще смысл куда-нибудь торопиться.
– Судорог не было, – сообщил Ильф. – По крайней мере, я их не видел. Только, знаете, Ганс, я быстро ушел. Вы не подумайте, с ним остался Приблудный…
Приблудный и Распутин, кто еще? Мне очень хотелось узнать, зачем они собирались в таком составе. Но сначала, конечно, нужно было помочь Петрову.
Без судорог прогноз был оптимистичным. Про остальные симптомы вроде тошноты, рвоты и непроизвольного опорожнения кишечника я даже спрашивать не стал, они были характерны для судорожной стадии отравления и могли вообще не проявиться. К тому же Ильф не стал бы об этом молчать.
– Постарайтесь вспомнить, сколько времени прошло от первых симптомов до того, как вы побежали искать телефон.
Ильф ненадолго задумался:
– С того момента, как Женя начал жаловаться на плохое самочувствие, прошло минут двадцать, – неуверенно сказал он. – Но голова у него заболела почти сразу после пирожных. Это полчаса.
Меня сразу же заинтересовало, почему он решил, что у соавтора что-то болит, если тот на это не жаловался.
– Я же вижу.
Я быстро отметил время на листочке и усмехнулся в усы. Ильф и вправду был очень внимателен к близким, причем не только к Петрову, но и вообще ко всем, кто ему нравился. Даже ко мне. Он действительно мог заметить, что товарищу плохо.
Но, честно, лучше бы он следил за Распутиным и Приблудным!..
Впрочем, я был почти уверен, что отравленные пирожные предназначались Распутину, а Петрову просто не повезло. Пока это был самый логичный вариант. Будь я таксидермистом-сектантом, непременно включил бы Григория Распутина в свой список. И дело не только в личных симпатиях.
– Последний вопрос. Что у вас было на ужин?
– Чай с отравленными пирожными! – фыркнул Ильф. – Мы не успели поужинать. А обед пропустили потому, что писали сценарий.
В принципе, это многое объясняло. Допустим, дозу изначально рассчитывали на Распутина, но не как смертельную, а только чтобы обозначить наличие яда (ведь отравления было недостаточно: для полного соответствия жертву требовалось застрелить и утопить!). Но яд достался Петрову, причем на голодный желудок, так что подействовал сильнее...
Я задумчиво постучал карандашом по столу, пытаясь решить, что со всем этим делать и как использовать сложившуюся ситуацию на пользу расследованию.
Точнее, как подло и цинично использовать для этого Ильфа и Петрова.
Как было бы здорово, если бы рядом оказался Дзержинский! Он точно вправил бы мне мозги. Возможно, даже пинком.
– Чья это была идея? – спросил я, желая выиграть пару секунд для решения моральных дилемм. – Писать сценарий вместо обеда?
– Моя.
Вот тут я едва чуть не уронил карандаш. Мне почему-то казалось, что трапезу решил пропустить Евгений Петров. Случайно пропустил обед и ужин, случайно взял отравленное пирожное, предназначенное Распутину…
Случайно?..
А, может, не было никакой случайности? Что, если Ильф все-таки был причастен? Я сразу вспомнил свои конспирологические теории о том, что он работает на маньяка, и, если честно, почувствовал некоторое облегчение.
Возможное участие Ильфа развязывало мне руки.
– Ясно, – сказал я в трубку. – Ждите, я сейчас буду.
Ильф начал объяснять что-то про вход через сирень и помойку, но я велел ему ждать у телефона. Я не очень хорошо помнил, как пойти к дому Распутина и причем тут сирень, а телефонная будка в этом квартале была всего одна.
Я бросил трубку на рычаг, набрал справочную службу, дозвонился до той подстанции, с которой связывался Ильф, представился и обрисовал ситуацию. Дежурный подтвердил, что принимал звонок, сообщил мне время и сердито сказал, что бригада уже выехала, только что. После чего добавил, что кроме специфических антидотов они взяли с собой двух санитаров со смирительными рубашками – а то, может, там не цианистый калий, а белая горячка.
Я чертыхнулся, проглотил невысказанное предложение задержать бригаду минут на десять, и поспешил в лабораторию.
Там у меня хранилась парочка ампул амилнитрита – я держал их в специальном отделе с противоядиями к десятку-другому самых распространенных ядов. Антидоты пригождались крайне редко, потому, что обычно меня приглашали или на труп, или в больницу к недобитому потерпевшему. Но изредка оказии все же случались, поэтому я считал необходимым держать в порядке свои запасы.
Современная наука знала и более удачные схемы, чем амилнитрит и глюкоза. Но я все-таки работал следователем, а не врачом, к тому же граждане на моем участке предпочитали травить друг друга мышьяком и стрихнином. Хотя любители цианида тоже находились, в основном благодаря его популярности в литературе.
Я взял две ампулы амилнитрита (глюкоза и так всегда была у меня в чемоданчике) и помчался к выходу, крикнув дежурному, что скоро вернусь. Ребята привыкли, что я постоянно на работе, и ничему не удивлялись. Их даже отравление цианидом взволновало гораздо меньше, чем можно было ожидать.
Ильф так и ждал меня у телефонной будки. Он выглядел ничуть не более обеспокоенным, чем обычно. Если во время разговора по телефону он еще как-то демонстрировал волнение, то сейчас полностью взял себя в руки.
А, может, это с самого начала была игра на публику.
Мы быстро обогнули дом и оказались в укромном закутке чуть в отдалении от подъездов. По словам Ильфа, Петров и Приблудный должны были ждать нас у входа в дворницкую.
Только Приблудный куда-то исчез, а Петров съежился у мусорного контейнера, весь в пыли, и ему уже ни до чего не было дела.
Я тут же пересмотрел свои излишне оптимистичные прогнозы и бросился щупать ему пульс.
– Где, черт возьми, Ваня? – прошипел Ильф у меня за спиной. – Я же просил!..
– Потом! Не мешайте!..
Какая разница, где носило Приблудного, когда я не был уверен, что Петров еще дышит!
Ильф замолчал. Я отпустил руку Петрова, послушал дыхание, достал из кармана ампулу амилнитрита, раздавил в платке и сунул ему под нос.
Тридцать секунд.