На протяжении 1184–1187 гг. наш автор очень внимателен к изгнанному из Новгорода князю Ярославу Владимировичу. Он подробно описывает маршрут Ярослава в 1185 г., когда тот шел из Владимира через Коломну на Пронск. В походе 1186 г. летописец называет Ярослава на втором месте после Всеволода, впереди всех других (владетельных) князей. Описав свадьбу дочери Всеволода и Ростислава Ярославина Черниговского 11 июля 1186 г., летописец особо отмечает, что на ней был Ярослав Владимирович. Когда новгородцы в 1187 г. снова попросили у Всеволода его свояка на княжение, летописец отметил, что великий князь «отпусти и с ними с честью великою Новугороду».
Особый интерес представляет татищевское дополнение к рассказу о рязанской войне 1186 г. Всеволод Большое Гнездо вместе с Ярославом Владимировичем и другими князьями (в числе которых был и обиженный братьями Всеволод Глебович Рязанский) выступил из Коломны и повоевал земли за Окой. Здесь кончается одинаковость текста Лаврентьевской летописи и Татищева и идет текст, выписанный Татищевым из какой-то не дошедшей до нас летописи. Он прямо продолжает повествование Лаврентьевской. Здесь говорится о приходе половцев: «сие им учинилось за их злодеяние, что братию изгоняли, преступи роту, яко Премудрый глаголет: „За грех царя казнит бог землю“. Роман бо слушая книгини своея, по некоей ее тайной злобе на Всеволода (Глебовича) и ее любимцев, изгонял его, а бояре ему в том безсовестно помогали, но после сами все не вдолге погибли, о чем ниже явится»[238]. Такая стилистическая примета, как обилие местоимений, мешающее усвоению смысла, роднит этот отрывок с летописным рассказом о походе Игоря в предшествующем 1185 г. Изречение, взятое из притч Соломона, выражает довольно смелую мысль: «за грех царя казнит бог землю». Стилистически приведение притч связывает этот рассказ как со всем летописным повествованием о рязанской войне Всеволода и его свояка Ярослава, так и со «Словом Даниила Заточника», адресованным позже этому самому Ярославу.
В «Слове Даниила Заточника» исследователей всегда удивляло обилие сентенций о злых женах. Поиски причин велись в разных направлениях; привлекалась даже, как мы помним, Улита Кучковна. Быть может, одной из злых жен, заставляющих своих мужей делать все по своей воле, является неодобрительно упомянутая здесь княгиня Романа Рязанского: «Не скот в скотех коза, ни зверь в зверех еж, ни рыба в рыбах рак, ни потка в потках нетопырь — не мужь в мужех иже ким своя жена владееть» (XXXIV). Во всей рязанской войне оказался повинен Роман, поступающий по подсказке своей жены и ее любимцев бояр.
Все сказанное выше о летописце, наполнившем владимирское летописание 1184–1192 гг. «потоком цитат из церковных книг» и более жизненных притч из «Пчелы»[239], дает нам право сблизить этого летописца, автора Свода 1192 г., с Даниилом Заточником, писавшим свое «Слово» Ярославу Владимировичу около 1197 г.: оба они насыщают свои произведения афоризмами, оба проявляют интерес к Ярославу Владимировичу, оба в какой-то степени интересуются посольскими делами, оба прибегают к панегирическому восхвалению высокопоставленных современников (епископ Лука и князь Ярослав).
Принятие гипотезы о тождестве Даниила с автором владимирской успенской летописи 1184–1192 гг. помогло бы нам и в расшифровке загадочных слов Даниила Заточника о брошенном им «художестве», о бегстве его от своего господина, подобном бегству Агари от Сарры.
Последнее церковное поучение в Лаврентьевской летописи за XII столетие относится к 1192 г. (6701 г. ультрамартовского счета ошибочно переводили как 1193 г.).
После этого наступает одиннадцатилетний перерыв, и цитаты из церковных сочинений появляются вновь лишь в 1203 г. в связи с разгромом Киева Рюриком Ростиславичем. М.Д. Приселков дважды высказывал свое недоумение по поводу прекращения работы автора-сводчика в 1192 г. и почти подошел к решению вопроса, указав на то, что поучение по поводу пожара было изъято из летописи при составлении следующего свода 1212 г.[240]
Учитывая то, что на поучении 1192 г. оборвалось риторическое сопровождение хроникальных записей, мы должны, прежде всего, обратить внимание на содержание этого интересного поучения, которым, к сожалению, историки русского летописания не интересовались.
«В лето 6701 [1192].
Бысть пожар в Володимери городе месяца июля в 23 день в канун святою мученику Бориса и Глеба в четверток. В полъночи зажжеся и горе мало не до вечера. Церквий изгореша 14, а города — половина погоре. А княжь двор богом и святое богородици [помощью?] изотяша; деда его и отца его молитвою святою избавлен бысть от пожара. И много зла учинися грех ради наших. Глаголеть бо к нам Исаиемь пророкомь, глаголя что: Яко алкахом, не узре и смерихом душа наша и не уведе? И в дни бо алканья вашего обретаете свою волю и повиньныя своя томите в пря и в свары алчете и бьете пястью смеренаго. Векую ми тако алчете: гласом въпьете ко мне, а дела неподобная делаючи! Ни то алканье аз избрах. И в день, в онь же смери́ть человек душю свою, аще преклониши выю свою и яриг (рядно) и попел постелеши под собою, то и то не наречется алканье приято богом. Не такого бо алканья избрах, глаголеть господь. Но разреши съузу неправды и разреши узы бедных и все вписанье неправедно разреши. Раздроби алчьным хлеб свой и убогыя без храма [без хором, без дома] сущая введи в дом свой. Аще видиши нага — одежи! Тогда бо просветится тобе ради свет твой и ризы твоя скоро просьяють и придеть пред тя правда твоя и слава божья обуиметь тя. Тогда взопьеши и бог услышить тя и еще глаголющю ти и речеть ти: „Се придох“. Аще отверзеши от собе узы и глаголы роптанья ти, даси алчьну хлеб — и тма твоя будеть акы полудне… и будуть села твоя и храми твои и основанья твоя вечна.
Грех ради наших отврати [бог] лице свое от нас и пущаеть на ны гнев ярости своея овогда ведром или огнем или иною казнью да аще не обратимся всем сердцем к нему, друг к другу тяготу носяще, то оружье свое оцестить [обнажит]…»
Во всем русском летописании XI–XIII вв. мы не найдем такого социально направленного произведения, как это поучение по поводу пожара во Владимире. За внешней ортодоксальной церковной формой здесь скрывается глубокий социальный смысл. В более общем виде социально-моральные мотивы были и в поучении по поводу пожара 1184 г.: там, как мы помним, бичевались беззаконие, неправедный суд, мстительность и особенно клевета на ближнего.
В поучении 1192 г. автор, прежде всего, обрушивается на своевольство лиц, владеющих селами. Библейские термины звучали на русской почве в XII в. вполне определенно: «села твоя» могло означать только владение, вотчину, имение того или иного феодала; «основание», т. е. то, что основано, построено владельцем сел, соответствовало в русской действительности не постройке ирригационных плотин («и прозовешися градитель преградом»), а новопоставленным починкам или городкам, носившим название «свобод» (слобод), каких было много в новоосвоенной Владимиро-Суздальской земле. «Своя воля» владельцев сел и «оснований» порицалась автором, так как проявлялась в усобицах и ссорах, в тяготах, возлагаемых на своих подданных («повинных»), в рукопашных расправах с беспомощными, безответными людьми.
Для того чтобы бог не наказывал людей «гневом ярости» и не обнажал своего грозного оружия стихийных бедствий, недостаточно личной нестяжательности и аскетизма — писатель требует активного противодействия земному злу, и зло это он видит в «узах и глаголах роптания» голодных, не имеющих хлеба людей. Нужно разделить свои запасы с голодными, приютить и одеть бездомных и оборванных. Это, как мы помним, было лейтмотивом всего «Слова Даниила Заточника». Но самым первым, самым главным делом тех, к кому обращается автор, должны быть какие-то социальные меры: «Разреши съузу неправды!»; «Уничтожь оковы несправедливости!»; «Разреши узы бедных!»; «Уничтожь цепи бедняков!». «И все вписанье неправедно разреши!»; «Уничтожь несправедливые записи!» Под «вписаньем неправедным» (вслед за которым идет фраза: «раздели между голодными свой хлеб») можно понимать только какие-то «ряды», кабальные записи закупов или холопов. Об этом Даниил князю Ярославу в своем челобитье 1197 г. не писал; таких крайних взглядов он уже не излагал, а только вспоминал, что когда-то «покушахся написати всяк съуз сердца моего», все то, что теснило, опутывало его дух.
