Когда мы задумываемся о происхождении чего бы то ни было, мы возвращаемся к мифу, прямо-таки наталкиваемся на него. Миф расположен у истоков бытия. Строго говоря, происхождение любой вещи и есть миф. Как выясняется, пресловутое происхождение человека от обезьяны не более чем наукообразный миф. Любая гипотеза так или иначе граничит с мифом, а в таком случае и миф — вечная гипотеза, остающаяся вечной потому, что она по-своему подтверждается, иначе она была бы отброшена и забыта. В русском языке истина и правда различаются, и это различие во многих отношениях до сих пор определяет духовную жизнь России. Высказывается предположение, будто истина и правда необязательно совпадают и даже иногда противоречат друг другу, что, вообще говоря, сомнительно. Очевидно, правда не может не быть истиной, а истина не может не быть правдой. Истина — то, что есть (ist), но тогда и правда не может быть лишь измышлением или отвлеченной моральной установкой. Значит, правда есть, как истина, а истина, то, что есть, оправдана, как правда. При этом истина и правда не одно и то же. Слова в принципе не могут обозначать одного и того же, иначе слова утратили бы свой смысл, который состоит именно в различии. Правда заверяет не простое наличие, а высшую осмысленность бытия, истина подтверждает бытие правды. Правдой не назовешь простую истину, скажем, «дважды два четыре», но и эта истина не имела бы смысла, не будь она правдива, то есть верна, а не ложна. В мифе единство истины и правды выдвигается на первый план. Правда в известном смысле преобладает в мифе над истиной. О чем бы мы не говорили, мы говорим на языке. Говоря о мифе, мы говорим о языке. Поэтому стоит внимательнее присмотреться к самому слову «язык», не только к тему, что оно значит, но к тому, что оно возвещает.
Слово «язык» окружено другими словами на «я», чрезвычайно существенными и важными для всех говорящих по-русски. Среди этих слов едва ли не первое место занимает слово «явь», обозначающее реальный мир, так что Явь нечто очень близкое Правде, ее мифический синоним. Явь противостоит наваждению, грезе, Маре примерно также, как Правда Кривде. Любопытно отметить, что славянское имя Мара совпадает с древнеиндийским. Бог Мара («убивающий» или «уничтожающий») — главный противник, искуситель Будды. Это божество смерти и одновременно обманчивой, заманчивой любви, что для буддийской традиции одно и то же. Однако аналогия славянского с индийским касается исключительно Мары. Для индийской мудрости, включая буддизм, явь — тоже проявление Мары, его (ее) орудие, наваждение. Мара и Майя (иллюзия, видимость) — не простое созвучие. Это еще вопрос, бывают ли в языке случайные созвучия, которые ничего не значат. Лингвистика различает научную этимологию, объясняющую происхождение слова историческими фактами, и, так называемую, ложную или фантастическую этимологию, выводимую из аналогий, созвучий и сходство между словами. Так, например, напрашивается мысль о родстве между санскритско-славянским словом «Мара» (здесь этимология в известной степени научная) и латинскими словами «amor» (любовь) и «amaras» (горький). Что бы ни сказали лингвисты по этому поводу, созвучие настолько разительно и настолько в духе этих слов, что его нельзя не принять во внимание. Этимология занимается происхождением слов, а, как мы видели, где происхождение, там и миф, и не только этимология впадает в мифологию, но и мифология не что иное как своего рода космическая этимология, ибо, как говорит А.Ф. Лосев, миф есть слово о личности, слово, принадлежащее личности, выражающее и выявляющее личность (там же, с. 579). Но при совпадении славянской Мары с индийским словом и существом тем разительнее противостояние Яви и Мары в славянской традиции. Явь для славянина — полная противоположность наваждению, это сама реальность, причем реальность блага и света. Не случайно так близки славянские слова «явь» и «яр», от которого происходит имя «Ярило». Так звался бог плодородия, грозы и самого солнца, которое тоже ярко. Сближение Яви-Правды со светоносной яркостью скажется в православном рождественском тропаре, где Христос назван Солнцем Правды. Но при этом к тому же звукоряду присоединяется и Яга, злое или, по крайней мере, зловещее существо. Впрочем, Баба-яга не только зла. К «яге» близки такие слова, как «яглый», то есть, тучный, жаркий, плодородный, родственный Яру, и глагол «яглиться», то есть, спориться, удаваться. Баба-яга не только губит, но и приносит удачу. Силы жизни и смерти причудливо сочетаются в ней, переча и способствуя друг другу. И, наконец, во всех этих броских, взрывчатых и созидательных «я» распознается их истинное «я», само о себе заявляющее: я — зык, а язык и есть истинная стихия мифа или пятая стихия, квинтэссенция мира.
«Зык» означает отзвук, отголосок, эхо. Индийская поэтика говорит о «дхвани», что также означает отзвук. Дхвани — особое достоинство совершенной поэзии, внушающей человеку нечто выходящее за пределы словесных значений. Если язык — отзвук, что в этом отзвуке сказывается? Очевидно, само бытие, сама Правда-Истина, иначе язык из отзвука превратился бы в пустой звук, в однозвучный шум, как сказал Пушкин, для которого однозвучное — синоним смерти. Итак, язык — отзвук или отголосок Божественной Правды. И в то же время язык — стихия мифа, его родимое лоно.
Собственно, эту мифотворческую стихию языка с поразительной точностью и меткостью фиксирует русское слово «язычество». Слово это явно происходит от слова «язык». «Язык» по-русски обозначает не только то, чем или посредством чего мы говорим. Когда Пушкин пишет: «И назовет меня всяк сущий в ней язык», он имеет в виду не тот язык, что у нас за зубами. Поэт говорит о том, что его назовет всяк сущий, то есть присущий Руси язык. «Языком» изначально называли на Руси «народ». Слово «народ» куда более позднего происхождения, и оно могло употребляться в пренебрежительном смысле. «Молчи, бессмысленный народ», — писал тот же Пушкин. Но никому не пришло бы в голову написать: «Молчи, бессмысленный язык», ибо бессмысленный язык — бессмыслица.
Словом язык засвидетельствовано единство языка и его носителя. Язычество — это религия отдельного языка, отдельного народа в отличие от мировых религий, буддизма, христианства, ислама, предназначенных для всего человечества. Языческая религия основывается на мифе, коренящемся в языке. У каждого народа есть свой неповторимый миф, сплачивающий его, ибо народ есть единство предков и потомков, то есть уже умерших и еще не родившихся, а такое единство не может не быть мифом, ибо оно явлено, представлено исключительно языком, которому в этом смысле никак не откажешь в действенной, чудодейственной реальности. При этом не выдерживает критики ходячее мнение, поддерживаемое некоторыми учеными, будто язык вырабатывается народом в ходе истории. Трудно не согласиться с немецким философом XX-го века Мартином Хайдеггером, утверждавшим: «Язык есть основа возможности истории, а не измышление, вырабатываемое в ходе исторического культуротворения» (Martin Heidegger. Gesamtausgabe, В,39, Frankfurt am Main, 1980, p.75). Тем таинственнее происхождение языка, миф, порождающий мифы.
Если из слова «язык» вычесть «зык», отзвук вечной правды, останется последняя буква русского алфавита, на что, впрочем, древнерусская традиция находила веское возражение: «Да аз первая». Действительно, русский алфавит располагался между двумя обозначениями первого лица, и это знаменательно: по существу, весь русский алфавит высказывал апокалиптическую истину, то, что говорит о Себе Агнец Божий Христос: «Я есмь Альфа и Омега, Первый и Последний» (Откр. 1, 8). Бог говорит о Себе: «Я есмь», и каждый человек, называющий себя «я», вольно или невольно подтверждает, что он образ Божий. Так в повседневной, обиходной речи подтверждается таинственная истина, возвещаемая словом: я — зык, то есть, «я» — отзвук Божественного имени, а я сам — образ и подобие Бога. При этом само по себе «я», как бы оно не обозначалось в разных языках, — из мифов миф. В самом деле, что такое «я»? Это не желудок, не легкие, не печень, не сердце и даже не мозг. Можно сказать о себе «я хороший», «я плохой», «я умный», «я глупый», но все это внешние признаки «я», даже если они врожденные. О самом «я» ничего не скажешь, кроме как «я — это я». Так называет себя каждый человек, и в каждом случае он обозначает нечто уникальное, неповторимое. О самом «я» нечего сказать именно потому, что словом «я» сказано о человеке все. Когда человек теряет сознание своего единого «я», когда его «я» расщепляется на несколько разных «я», врачи говорят, что этот человек психически болен, у него шизофрения. «Я» означает необходимую жизненную позицию человека по отношению к миру и к самому себе. Уже первый крик новорожденного определяет эту жизненную позицию, ибо даже для того, чтобы дышать, необходимо отличать себя от мира и вступать с ним в некий контакт. Тот, кто совсем не отличает себя от внешнего мира, сам превращается во внешнее: в разлагающееся мертвое тело, но та же участь постигает и того, кто не хочет иметь с миром ничего общего: он гибнет в самоубийственной изоляции. Мироощущение человека не может быть отвлеченной идеей, оно лежит в основе дыхания, еды, питья, не говоря уже о моем отношении к другому человеку. Мое мироощущение — это все то же мое таинственное «я», произносимое всеми одинаково, присущее всем, но при этом мое и только мое.