— Как обычно, ждал возвращения свой жены Лауры и играл с детьми. Жена имеет привычку приходить поздно.
— Благодарю вас. Крайне поучительная беседа, профессор. И последнее. — Холмс слегка наклонился вперед, приблизив свое лицо к лицу Маркони. — По поводу номинализма и дедукции… Профессор, я вот о чем подумал… Арриго Рикардо Сильвио Маркони… Мне кажется или это сложная аббревиатура фамилии Мориарти?
— Ну что вы, Холмс. Это ваша фантазия.
Глава 7
Читатель, вероятно, ждет описания разговора комиссара Мерге с Хьюго Бэрримором, как то и было объявлено. Признаюсь, и сам автор был бы рад пересказать неторопливый диалог о Расселе и Оккаме. В конце концов, и автор настоящей повести солидарен во мнении с детективами — в конце концов, даже философия может что-то объяснить в этой жизни.
Но, увы, автор должен огорчить читателя. Не всем ожиданиям суждено сбываться — и жизнь (сколь бы усердно философия ни подсовывала в наш быт свои неопознанные чайники и бритвы) течет так, как ей, своевольной жизни, вздумается — и порой путешествует по таким орбитам, с которых никаких чайников Рассела и не разглядеть.
Вот и сейчас: едва Холмс под руку с Сильвио Маркони удалились, а прочие участники трапезы лениво потянулись к дверям обеденной залы, в помещение широкими шагами вошел полковник НКВД Курбатский, причем сегодня он предстал совсем в ином обличии, нежели прежде. Если в колледже Св. Христофора, учреждении почтенном и старинном, Курбатский был опознан в своей ученой ипостаси — то есть в облике магистра филологии, некогда писавшего работу о любовной лирике Байрона, и, соответственно, всегда появлялся в черной мантии, накинутой поверх цивильного костюма, — то неожиданно советский военный явил свое истинное лицо. Профессора и администрация колледжа были шокированы переменой в облике специалиста по «Стансам к Августе».
Истинное лицо Курбатского не понравилось никому. Лицо это было неприветливо, из-под козырька фуражки (а магистр филологии был в фуражке с кокардой, вообразите только!) глядели цепкие злые глаза. Френч болотного цвета был крепко перехвачен портупеей, наглухо застегнут до подбородка, штаны с лампасами уходили в хромовые сапоги с тупыми носами, тяжелые вульгарные сапоги, предназначенные для походов в свободные демократические страны или избиений допрашиваемых.
Эти сапоги гулко били в паркетный пол, и, когда Курбатский пересек зал широкими шагами, монументальная фигура советского военного воздвиглась в томительно-вальяжной атмосфере обеденного зала пугающим призраком тоталитаризма. Ханна Арендт тогда еще не обнародовала свой эпохальный труд о природе тоталитарной власти, да и труд Поппера о врагах открытого общества был еще неведом широкой аудитории. Но и без знания данных произведений (кои, разумеется, должен освоить всякий интеллигентный гражданин) стало понятно: пришел враг. И пугающе выглядела деревянная полированная кобура, свисавшая с портупеи аж до колена полковника. Те, кто был сведущ в военном деле, а таких среди собравшихся было как минимум двое: дама Камилла и майор Кингстон, опознали в кобуре и в торчавшей из кобуры черной рукояти маузер. Рукоятка была истерта ладонью полковника — очевидно, от частого пользования; так выглядит нож убийцы с зазубринами на лезвии. Зловещий маузер, легендарное оружие бесчеловечных комиссаров, произвел в колледже Святого Христофора такое же впечатление, какое произвела бы разнузданная помпейская роспись, помещенная по ошибке в святой храм.
Собравшиеся в зале оцепенели.
Полковник Курбатский пришел не один. Он тащил за руку (именно тащил, а не вел) упиравшуюся женщину с растрепанными волосами.
Женщина рвалась прочь, но сопротивляться советскому полковнику было невозможно.
Курбатский выволок женщину на середину зала, поставил ее против собрания.
Мгновенно в растрепанной даме опознали Лауру Маркони, супругу ушедшего вместе с Холмсом философа, специалиста по Данте. Лаура дрожала крупной дрожью, напоминая скорее персонажей дантовского «Ада», отнюдь не героиню Петрарки.
Курбатский поднял широкую ладонь, останавливая возможные реплики.
— Все эмоции потом, — сказал полковник. Голос звучал вовсе не так, как прежде. Металлический голос, безжалостный. Когда с вами говорят таким голосом, не возникает желания вступить в спор, пусть даже в спор сугубо филологический.
— К вам обращаюсь, Лестрейд. И к вам тоже, Мегре. Вас, французского комиссара, это напрямую касается. Остальным — слушать. Не перебивать. Руками не двигать. Полагаю, это кладет конец расследованию. Появятся другие проблемы. Майор, не советую.
Последнее было сказано майору Кингстону, чья рука мягко двинулась к карману брюк.
— Я быстрее, — сказал Курбатский. Рука советского военного не шевельнулась, он даже не потянулся к кобуре, но спокойный злой взгляд полковника не оставлял сомнений. — Даже не пробуйте. Еще раз замечу, убью сразу.
Майор Кингстон, мужчина бывалый, оценил возможности исследователя Байрона адекватно; кисло улыбнулся и скрестил руки на груди.
Курбатский помедлил, убедился в покорности англичанина и заговорил. Полковник НКВД указал на Лауру и сказал:
— Я ее шеф. Не вы. А я. Была информатором Коминтерна. Затем — журналист газеты «Унита». Газета выходит на наши деньги. Это — моя газета.
— Газету «Унита» основал Грамши! Это он нас учил! — пискнула (именно пискнула, хотя собиралась крикнуть) растрепанная женщина.
— Молчать, — коротко сказал Курбатский. — Плевать, кто там что основал. Твой Грамши крыс в тюрьме учит. Деньги на издание переводил я. Коммунисты, так сказать. Рабочие. — Презрение перекосило черты полковника. — Оппозицию требуется кормить, и жрут они в три горла. Газета «Унита», как вы знаете, уже десять лет назад переехала из Рима в город Лилль, во Францию. Теперь листок печатают там. Переезд оппозиции я оплатил. Хорошо оплатил. И до сих пор плачу. Теперь про эту даму. Она журналист. В Оксфорд ее внедрил я. Диссертацию ей писали на Лубянке. Здесь нужен свой человек. Раз в две недели получаю от нее шифровку. Другую шифровку она передает в Лилль, в свою газету. Все ясно?
Собрание молчало. Дама Камилла перебирала в памяти все командировки в университет Лилля, которые она выписывала для Лауры Маркони. Улыбка, уже не снисходительная улыбка, пробегала по ее тонким губам.
Полковник выдержал паузу и продолжил:
— Полагаете, лорд Байрон имел право жить со своей сестрой Августой, а у Советского Союза нет прав внедрить информатора в британский университет? Права имеются. Итак, к делу.
Лаура Маркони, женщина статная, способная вызывать восхищение своей внешностью, казалась комиссару Мегре жалкой. Мегре встречал похожих растерянных дам под парижскими мостами, хотя были они вовсе не оксфордскими учеными и не политическими активистками. И тем не менее то общее, что имелось в мимике, подсказало комиссару, что такая женщина, как Лаура, лгать не сможет. Как правило, общение с бездомными под мостами Сены помогало в расследовании. Человек, находящийся на грани отчаяния, странным образом приближает развязку дела, иногда сам того не замечая.
Комиссар испытал то самое чувство, появления которого ждал все эти дни: когда разгадка близка. Еще одно слово, еще одна ошибка противника…
Лаура закрыла лицо руками, села на пол и зарыдала. Повар Адольф выглянул из кухни, ахнул, убежал и вернулся с салфетками. Принялся утирать слезы прекрасной итальянки.
— Вот такие они, наши коминтерновские союзнички. Одно удовольствие работать с этаким матерьялом, — сказал Курбатский презрительно. — Сегодня увидел последний номер листовки «Унита»; газета уже ввезена и в Англию, и в Италию. И вот статья нашей героини сопротивления. Полюбуйтесь. Здесь у нее все подробно описано.
Майор достал из френча сложенную вчетверо газету, развернул.
— Не угодно ли ознакомиться? «Как я была любовницей британского фашиста, который работал на германскую разведку». Вам понравится этот опус, Камилла. Вы здесь изображены весьма красочно. Оказывается, вы дама с достатком. На территории колледжа, как выяснилось, имеется свой особняк, и внутри специальное хранилище для шуб. Поздравляю! Тут и фото приложено.