— Боюсь, ни НКВД, ни абвер, ни кафедра философии не могут натворить столько бед, сколько совершит оскорбленная женщина. По характеру своей должности замечаю многое. Что вы думаете, Кингстон, о супруге Сильвио Маркони? Итальянская красавица, — и снисходительная улыбка тронула губы дамы Камиллы.
Майор Кингстон ахнул и схватился за голову.
— Я же видел Лауру во дворе колледжа тем вечером! Заметила меня и спряталась за угол. Почему спряталась?
— Она сама или ее ревнивый супруг; вполне вероятный вариант. Эти смазливые женщины, вообразив себя неотразимыми… Кстати, Сильвио — философ, которому сэр Уильям мешал продвинуться в карьере.
— Итак, — подытожил Холмс, — имеются пять поводов для преступления и пять способов убийства. Вопрос к каждому, — Холмс выдержал паузу, — какой именно способ выбрал бы тот, кого вы наметили в подозреваемые?
Вместо ответа философ-позитивист обратился к рабочей группе с громким заявлением:
— Зачем множить сущности?
Реплику не понял никто, и философ уточнил:
— Поскольку погиб философ, считаю своим долгом предложить философское толкование случившегося. Покойный сэр Уильям меня бы поддержал: логика прежде всего. Наш великий учитель, отец номинализма Уильям Оккам, предложил великий принцип, его называют «принцип бережливости», или lex parsimoniae. Понимаете?
Мегре пыхнул трубкой:
— Выскажитесь яснее, профессор, имейте снисхождение к полицейскому.
Профессор Бэрримор, привыкший беседовать со студентами, охотно объяснил:
— Этот принцип называют еще «Бритва Оккама», потому что Оккам отсекал лишнее от рассуждения. Видите ли, во всяком тезисе надо вычленить главное. И избавиться от второстепенного. Оккам говорил так: «Что может быть сделано на основе меньшего числа предположений, не следует делать, исходя из большего». Надеюсь, теперь понятно? У нас слишком много причин смерти! Его либо зарезали, либо обварили, либо задушили в дымоходе. Но не все одновременно! Причина смерти может быть только одна. А тут еще и новая версия отравления. И еще инфаркт. Как это все сочетается? Не умножайте сущности! Верно что-либо одно. Это и следует искать. Помните слова Оккама: «Многообразие не следует предполагать без необходимости».
Речь философа произвела впечатление. Даже майор Кингстон, мужчина суровый, был впечатлен. Что касается Лестрейда, человека склонного к простым решениям, то он был просто в восторге.
— Я чувствовал, что здесь что-то не так! Перебор! Именно — перебор! Браво, Бэрримор! Все же образование — иногда стоящая штука. Молодчина философ!
И в знак одобрения инспектор Лестрейд хлопнул философа по плечу.
Мегре же, пуская клубы дыма, сказал так:
— Я еще в Париже простудился: сидел у окна на набережной Орфевр. Насморк. А здесь, в Оксфорде, попал под дождь. Разболелась нога. Всегда болит нога, если устал или простыл. А еще английская кухня. Никак к ней не привыкну. Есть проблемы с желудком. Сказать по правде, еще и левый башмак жмет. Одно к одному.
Хьюго Бэрримор воззрился на парижского комиссара — и открыл было рот для возражения.
— Но мои проблемы это еще пустяки, — примирительно сказал Мегре, остановив реплику философа примирительным жестом. — Что взять со старика. Но ведь и молодой когда-то был. Вспоминаю Париж двадцать лет назад. Тяжелое было время. Война. В России революция, во Франции полно беженцев. Преступность растет. А тут еще эпидемия испанки. Помню, сижу у Марселя, пью белое вино и думаю: это грипп виноват в том, что война, или революция в том, что начался грипп? А может, из-за эпидемии началась революция, потому и грабежей стало больше, а беженцы устроили Мировую войну? Так и не додумался. И знаете, сейчас пожалел, что не знал вашего Оккама.
— Правильно ли я вас понял, коллега? — поинтересовался Холмс. — Вы считаете, что все происходит в нашем мире одновременно? Любопытная мысль.
— Я считаю, — мягко сказал Мегре, — что мне есть чему у вас поучиться, Холмс. А вы еще не высказали своего мнения.
И тут Холмс, в свойственной ему безапелляционной манере, которую так ненавидел Лестрейд и которая всегда производила впечатление на людей неподготовленных, сказал, обращаясь к представителям колледжа:
— Мое предположение состоит в том, что имел место заговор сотрудников колледжа. В колледже Святого Христофора, несомненно, действует преступная группа. Не поручусь, что вы в нем все участвуете. Однако иностранные разведки здесь, я полагаю, ни при чем.
Дама Камилла сжала губы, майор Кингстон побледнел, а профессор Бэрримор, не успевший еще ответить комиссару Мегре, как собирался, сказал:
— Это, Холмс, называется просто: конспирология.
— А что плохого в конспирологии? — поинтересовался сыщик с Бейкер-стрит.
— Теория заговоров, Холмс, — положительно Бэрримор в окружении сыщиков чувствовал, что читает лекцию нерадивым ученикам, — не имеет отношения к науке. Видите ли, ученый Рассел (не покойный сэр Уильям, а Бертран Рассел) снабдил нас замечательной теорией чайника.
— Я говорил вам, Мегре, — оживился Лестрейд, — что у них тут есть теория чайника. Вы послушайте, чем они тут занимаются!
— Познакомьте нас с этой теорий, Бэрримор, — сказал Холмс, — люблю учиться.
— Это просто, — поучительно сказал Бэрримор. — Бертран Рассел (не покойный сэр Уильям, а великий позитивист Бертран) настаивает на том, что, если вы что-то утверждаете, вы должны сперва это неопровержимо доказать, прежде чем ждать опровержений. Например, вы утверждаете, что по орбите вокруг Земли летает фарфоровый чайник. И требуете, чтобы я это опроверг. Но сперва вы должны мне доказать, что чайник там летает.
— Простите, но какая связь с летающим чайником (а я не знаю, летает ли чайник по земной орбите, но возможно, так оно и есть) и тем обстоятельством, что в колледже заговор? Вы в свою очередь должны мне доказать наличие такой связи.
— Связь простая: если вы утверждаете наличие заговора среди нас, вы сперва должны предъявить факты, а уже потом обвинение.
— Обвинение — забота судьи. Я могу указать на заговор и причем без тех фактов, которые вы сочтете убедительными.
— Нонсенс, Холмс, — это противоречит правилу чайника.
В этот самый момент Холмс привстал с кресла, очевидно, чтобы попросить у Мегре табак, и неуклюжим движением опрокинул чайник с кипятком на философа.
— Аааааа! — дикий крик философа ошеломил рабочую группу. Бэрримор прыгал на одной ноге по пабу.
— Что с вами? — поинтересовался Холмс, раскуривая свою погасшую трубку.
— Вы вылили мне кипяток на ногу! — кричал Бэрримор. — Это, знаете ли, возмутительно!
— Вы так утверждаете? Мне кажется, это своего рода конспирология, профессор.
— Холмс! Вы заходите излишне далеко, — заметил майор Кингстон.
— Как, и вы тоже, майор? И вы поддерживаете огульное обвинение? Не ожидал. Зачем же мне отпираться от сделанного? Впрочем, если вы не можете доказать свою гипотезу, вероятно, дело закрыто.
— Я, признаться, смотрел в другую сторону, — сказал майор, — но факты говорят за себя.
— Извольте их предъявить, — клубы дыма ровными кольцами шли к потолку.
— У Бэрримора ожог.
— Я ходить не могу! — кричал философ, прыгая.
— Досадно. Но при чем же тут я?
— Этот ожог от кипятка.
— Не уверен. Но допустим. Гипотетически. Гипотеза номер два.
— Кипяток из чайника, — укоризненно сказа майор.
— Очередная гипотеза. Но извольте, пусть будет сразу три гипотезы.
— Кипяток из чайника вы вылили на ногу Бэрримору.
— Неужели?
Холмс снял крышку с чайника, чайник был пуст.
— И где же тут кипяток, майор? Как видите, чайник пуст.
— Вы воду вылили!
— Позвольте, как я могу согласиться с выводом, основанным на трех гипотетических утверждениях? Факты таковы: у Бэрримора ожог на ноге, а на столе пустой чайник. Не знаю убедило ли вас правило чайника, джентльмены. Но я остаюсь при своем мнении: в колледже заговор.
Глава 4
Пора было, однако, и к допросам приступать.