Взглянуть на дивный, милый лик пришел я, одержимый,

И сто уловок хитрых вмиг увидел от любимой.

Сто жизней бы имел — сполна все ей принес бы в жертву, —

Самой бедой идет она, и взор — неотразимый.

О сумасброд, в любви хмельной, пади безгласной жертвой, —

Чернеют косы за спиной волною непрозримой.

Я в суетной толпе мирской влачился в лютой жажде,

И кубок милою рукой мне дан был несравнимый.

Пасть жертвой будь, Машраб, готов за сахар уст-рубинов

И за жемчужный ряд зубов красы неизъяснимой.

Принарядилась, хороша, краса моя прекрасная, —

Знать, кровь мою пролить спеша, она оделась в красное!

Не знаю, с кем в лукавстве злом вином она потешилась,

А раскраснелась вся челом, как будто солнце ясное.

Нет, не волшебен, а жесток взор ее, томно- сладостный, —

Ее на горе создал бог себе рукою властною.

Она зашпилит пряди кос красивыми заколками —

Блеснет красой волна волос, с ее красой согласная.

На прахе, о Машраб, твоем взрастут цветы багряные, —

То пламенным горит огнем твоя душа несчастная.

Испив багряного вина, она, челом красна, пришла,

Сверкая взором и грозна, игрива и хмельна, пришла.

И стрел ее удар был лют, и зло закушены уста,

И сердца моего сосуд она, разбив до дна, пришла.

И, распустивши пряди кос, она сверкала красотой,

Как будто, благовоньем роз овеяна, весна пришла.

С отточенным мечом в руках, с колчаном, полным острых стрел,

Она меня разбить во прах — жизнь мою взять сполна, пришла.

Бедняк Машраб в чаду своем стенает горестно навзрыд:

Она, чьим бедственным огнем мне пытка суждена, пришла.

Отшельник, не стыди меня, что лик мой, как ожог, горит, —

Так по ночам в пылу огня несчастный мотылек горит.

В твоих нарциссовых очах кровавая таится казнь,

А на рубиновых устах, как кровь, багряный сок горит.

Да, все отшельники подряд — и те в огне любви горят,

И каждый, кто огнем объят, хоть от огня далек, горит.

Машраб, и ночью ты и днем изнемогаешь от любви:

Кого разлука жжет огнем, тот, даже одинок, горит.

Лейли подобен облик твой — ты так красива, говорят,

А я — Меджнун, что за тобой бредет пугливо, говорят.

Я головы не подниму, стеная у твоих дверей, —

Как ни стенаю — ни к чему вся страсть порыва, говорят.

Я у врачей искал удач: «Возможно ль исцеленье мук?»

«Не лечат, — отвечал мне врач, — такое диво, говорят!»

Скажи мне, где Меджнун, Лейли, ответь мне, где Фархад, Ширин?

Они прошли и отошли, — все в мире лживо, говорят.

Пыль со следов собак твоих Машраб прижал к своим очам, —

Прах этот — мазь для глаз людских, — все так правдиво говорят!

Что мне сетар, когда со мной беседу поведет танбур?

Распутает в душе больной мне все узлы тенет танбур.

Когда гнетет меня недуг от суесловия врагов,

В печалях самый лучший друг, мне слух струной проймет танбур.

Нет, пустодумы не поймут нетленной ценности его,

А мне дарует вечный суд — весть всеблагих высот танбур.

Когда, узрев любимый лик, я вновь томлюсь в плену разлук,

Игрою струн в единый миг всю грудь мне рассечет танбур.

Как и красы любимой вид, он душу радует мою,

Мне огненной струной звенит про образ дивный тот танбур.

Пронзает, жаром пламени, насквозь сердца влюбленных он:

Единой искрою огня все сердце мне прожжет танбур.

И так твой разум отняла, Машраб, жестокая твоя,

А тут еще всю грудь дотла сжигает в свой черед танбур!

Надела неземной наряд красотка розотелая —

И сник, смущением объят, печальный, оробело я.

Как кипарис — твой стройный стан, а лик твой солнцем светится,

Ты — кипарис мой и тюльпан, ты вся — жасминно-белая.

Не знаю, как пройти я смог: язвят ресницы стрелами,

Прошел — и с головы до ног изранился об стрелы я.

И сад Ирама — гулистан, поверь, совсем не нужен мне:

По всей груди — соцветья ран, словно тюльпаны зрелые.

Тебе, увы, меня не жаль, твой меч сечет мне голову,

Машраб, гнетет тебя печаль, тебе твой саван делая.

Ты, чья брови — как михраб, мне как божество дана,

Ты мне в сердце свет лила б — ты ведь солнце и луна.

Я к тебе — во прах у ног — как к святыне припаду,

След твой — всеблагой порог мне в любые времена.

Память о тебе — мой друг, оба мира мне — враги:

Как пошлешь ты войско мук — мне прибежище она.

Если ж невзначай войдет в сердце дума о другой,

Да сгореть мне от невзгод, — знать, моя была вина!

Не бывать в душе моей мыслей ни о ком другом, —

Я — в силках твоих кудрей, мне опасность не страшна.

То не тучи в вышине, а стеною льется дождь, —

Небо плачет обо мне, и от стонов высь черна.

Конь ли твой, лишен чутья, вдруг запнулся на пути?

Нет, во прахе — плоть моя под копытом скакуна.

И кого ж винить-то мне, что сгораю я в огне?

По моей лихой вине мне и мука суждена.

Умертвишь ли, оживишь — воля милости твоей,

О мой властелин, услышь: верен раб тебе сполна.

Я пока что жив и цел, а умру — мне быть с тобой,

Рая горнего предел для меня — обитель сна.

О Машраб, во прахе ляг на заветный тот порог,

Другом быть ее собак — счастью твоему цена!