Кипарис ты мой цветущий, о моя отрада, где ты?

Розоустый светоч кущей, украшенье сада, где ты?

Сколько дней уж я, несчастный, сердцем о тебе тоскую,

Прелесть речи сладкогласной, уст моих услада, где ты?

Сколько дней в тоске безгранной, разлученный, я рыдаю, —

О покой души желанный, сердце жжет досада: где ты?

Нет тебя — и сердце хворо, и больному телу плохо, —

О любви моей опора, дух мой, светоч взгляда, где ты?

Истекли слезами очи, я томлюсь в пустыне горя,

Стоны мучат все жесточе, горе — горше яда, — где ты?

Ты, Машраб, сгорел от муки, жаждешь ты живящей влаги, —

О краса, с тобой в разлуке что еще мне надо, — где ты?

Ужели ты убить меня, ужели меня сжечь захочешь,

Ужели, муками казня, меня в беду вовлечь захочешь?

Ужели очи-палачи меня ресницами изрежут?

Ужель взметнешь слова-бичи — исторгнуть злую речь захочешь?

Ужели на землю с небес меня низринешь, опозорив,

Ужель, как птицу, под зарез отдашь меня — иссечь захочешь?

Ужели соколом взлетишь и птицу сердца растерзаешь

И, дробным боем руша тишь, меня в силки завлечь захочешь?

Я сам умру, — о, пожалей, не нужен жертве страсти саван, —

Ужели кровью ты моей окрасить острый меч захочешь?

Я, как Мансур, — у той черты, где пьют вино заветной клятвы, —

Ужели к виселице ты меня с позором влечь захочешь?

А если я мою любовь предам и о другой помыслю,

Ужель на части, в клочья, в кровь ты плоть мою рассечь захочешь?

О, милосердье мне яви, взгляни, как я смятен любовью, —

Ужель ты тех, в ком нет любви, огнем своим возжечь захочешь?

Вот что на голову твою низверглось — сколько бед и бедствий, —

Машраб, ужель ты и в раю любовь свою сберечь захочешь!

Где есть всечасно гибнущий влюбленный —

Умерший раз и дважды воскрешенный?

Кто, как и я, томился по любимой,

Весь в даль дорог очами устремленный?

И кто, как я, готовый к лютой казни,

Ждал смерти с головой под нож склоненной?

Кто, острый нож в руках любимой видя,

Готов расстаться с жизнью, присмиренный?

И кто готов предать и честь и веру,

Как я, молвой безбожной посрамленный?

И в Судный день все толпища не я ли

Сомну и размечу душой смятенной?

Где есть другой, кто, день и ночь рыдая,

Джейхуном слезы льет, вконец сраженный?

Здесь, в чуждом граде, что ни миг — я весь горю, пылая,

Стезей заблудших горемык иду, невольник зла, я.

Где мать и где отец? Презрен, томлюсь я одиноко,

Скитальцем сплю у чуждых стен, — где честь моя былая?

О боже, чем я виноват, скиталец бесприютный?

Я изнемог в плену утрат, огнем сожжен дотла я.

Все сердце сжег мне злобный рок — пылают жаром клейма, —

Отвергнут всеми, одинок, — вот моя доля злая.

Я сердцем от мучений сник, другие — смотришь, рады,

Я в муке рву свой воротник, стенанья воссылая.

Вот что, Машраб, тебе к лицу — судьба рабов безгласных,

Но, словно перл, хвала творцу, отчищен добела я!

Я — степей любви скиталец, нет приюта мне и крова,

От рожденья я — страдалец, и судьба моя сурова.

Если в сердце — стон сокрытый, не сыскать уж друга сердцу:

Чаше, на куски разбитой, не бывать уж целой снова.

Всю монету боли страстной я тебе под ноги кинул, —

Сколько от тебя, прекрасной, претерпел я в жизни злого!

Мир, сей злыдень лицемерный, жизнь мою дотла разрушил, —

Пусть вовеки правоверный не познает зла такого!

Надо мной враги смеются, обо мне друзья рыдают, —

Мне с враждой не разминуться, от друзей не ждать мне зова.

Нет числа моим утратам, верности вовек не знал я,

Я от горя стал горбатым, и стезя моя тернова.

Зло — ночное ли, деньское — безысходно меня мучит,

Нет душе моей покоя, и беда моя бедова.

Раб моих напастей грозных, сир, в пустыне я рыдаю, —

От ручьев кроваво-слезных степь огнем горит багрово.

Все, кто шел стезею зрелой, с этим миром связь порвали, —

О Машраб, и ты так сделай, не безумствуя бредово!

Тьмою кос твоих томимый, я смятен душою ныне,

Не найдя пути к любимой, сломлен я судьбою ныне.

Мир был весел изначально — прежде люди веселились,

Жизнь моя стократ печальна, в мире все иное ныне.

Если б эта чаровница на влюбленного взглянула,

В рай смогла бы превратиться хижина изгоя ныне.

Ты ко псам ее, бедняга, о Машраб, теперь допущен, —

Боже правый, что за благо светит над тобою ныне!

Ни минуты нет покоя, лишь с бедой знаком

Машраб,

Ты сияешь красотою — вьется мотыльком

Машраб...

В этот мир закрыл я двери, мир грядущий близок мне, —

Что мне ангелы и пери! Стал им чужаком Машраб.

Любо мне теперь иное — с бедняками я дружу,

Днем и ночью пью вино я, лишь к вину влеком

Машраб.

Удивится беспредельно каждый видящий меня:

От людей живет отдельно, от себя тайком Машраб!

Словно молния сквозная, бродит по свету хмельной,

О себе вестей не зная да и не о ком, Машраб!

Нет, не тайною сокрытой славен я, а простотой:

Весь нагой, босой, разбитый, бродит простаком

Машраб.

На стезе нелицемерной ты, Машраб, обрел свой путь,

Истинному хмелю верный, сущ ты не в мирском,

Машраб!