Вся усталость, сковавшая большое тело Колыванова, вдруг куда-то пропала. Он вскочил со стула и пошел навстречу гостю, который стоял у порога, освобождаясь от ружья, патронташа и вещевого мешка. Попав в железные объятия Колыванова, гость даже на мгновение зажмурился.

— Григорий, старина, ну и порадовал меня! Мама, ты же его знаешь, это Григорий Лундин!

Лундин повернулся к матери Колыванова, покачал головой, словно укоряя ее за плохой прием, и прошел к столу.

Гость был молод, невысок, ловок в движениях. Серые глаза его были строги и как будто все время о чем-то спрашивали окружающих. Он переводил их с Колыванова на его мать, опустив руки и выпрямив плечи.

Колыванов смотрел на него с жадным вниманием. Лундин грустно улыбнулся одними глазами, достал из кармана слуховой рожок с резонатором, небольшую черную аспидную доску с привязанным к ней белым грифелем и написал:

«Контузия не прошла».

Колыванов смотрел на Григория, не в силах побороть какого-то гнетущего чувства. Это была не жалость, хотя он мог бы пожалеть Лундина, прежде неугомонного, говорливого, умевшего поспеть на помощь каждому, кто в ней нуждался; не боязнь за приятеля, потому что Лундин, несмотря на постигшее его несчастье, оставался бодрым, спокойным и, как видно, уверенным в себе и своих силах; не страх, какой охватывает человека, увидевшего, что с близким случилось несчастье. Скорее всего в гнетущем ощущении слились и эти и многие другие чувства, которые нельзя было выразить словами.

Лундин все стоял со смущенным видом, словно сожалел, что вынужден открыть свою беду. Колыванов молча стиснул его руку, хотя слова бились в горле, сдавливая дыхание. Лундин написал еще одно слово: «Говори!» — и указал на свой слуховой рожок.

— Ты получил мое письмо? — спросил Колыванов, приблизив лицо к слуховому аппарату.

Лундин кивнул. Он, по-видимому, уже привык пользоваться несовершенными средствами общения с другими людьми: слуховым рожком, мимикой, жестами. Но Колыванов не мог так скоро освоиться с таким необычным разговором, тем более, что Лундин старался писать как можно меньше.

Однако, заметив затруднение Колыванова, Григорий присел к столу, притянул хозяина за руку и заставил сесть рядом, быстро записывая и затем стирая вынутой из кармана тряпочкой крупные косые буквы.

«Ты не беспокойся, — писал он, — я уже совсем здоров. В чем у тебя дело?»

— Ты Колчимские болота знаешь? — спросил Колыванов, нагибаясь к рожку.

«Довольно хорошо!» — написал Лундин. Колыванов расстелил на столе карту района.

— Покажи, где ты бывал? — спросил Колыванов. Лундин присмотрелся к карте, улыбнулся, найдя на ней такие отметки, которые были известны только охотникам: Избу Марка, Лосиный провал, Соболий лаз. Потом отчеркнул ногтем кружок возле Избы Марка и показал на треугольник, образованный Собольим лазом, Лосиным провалом и излучиной Колчима.

— Летом был или зимой? — продолжал спрашивать Колыванов.

«Осенью», — написал Лундин.

— Не приходилось тебе примечать, нет ли там где-нибудь сброса в Колчим или в Ним, чтобы осушить эти болота? — спросил Колыванов.

Лундин удивленно посмотрел на него, потом перевел глаза на стены, увешанные диаграммами, на свернутые чертежи, лежавшие на столе, и улыбнулся.

«Не примечал, но могу узнать», — написал он.

— С ума ты сошел, да кто тебя туда теперь пустит! — воскликнул Колыванов. Но, увидев, как омрачилось лицо Григория, пожалел о своей несдержанности.

Колыванов знал, что с Лундиным случилась беда, но никак не ожидал увидеть такие тяжкие ее последствия. Лундин работал с ним до самого окончания строительства Казахстанской дороги. Когда железная дорога благополучно пересекла целинные районы Казахстана, старые друзья и помощники Колыванова вдруг проявили непонятную строптивость. Чеботарев неожиданно женился и осел вместе с женой-агрономом в целинном совхозе. Лундин, закончив взрывные работы на постройке вторых путей, уехал на строительство Алтайского железнодорожного подхода. К тому времени Григорий Лундин считался уже признанным мастером направленных взрывов: взрывов на выброс, взрывов на рыхление.

При переходе через один из западных отрогов Алтая с Григорием случилось несчастье. Переход вели с обеих сторон хребта — на этом настоял главный инженер Барышев. Во время большого взрыва на той стороне хребта сдетонировал только что заложенный Лундиным заряд. Детонация, по-видимому, передалась через одну из жил пегматита, пронизывавшую толщу выработки. Лундин был контужен.

Колыванов, очень интересовавшийся судьбой своих друзей, перестал получать письма от Лунднна. Он запросил участок Барышева. Оттуда ответили, что Лундин покинул работу вследствие контузии. На второй запрос: куда уехал Лундин, какова контузия — участок не ответил.

Да, Барышев всегда торопился. В тот год он получил орден и новое назначение. А Лундин скрылся в уральском лесу, и неизвестно, чем он может теперь наполнить жизнь…

— Что ты собираешься делать? — спросил Колыванов.

— «Охотиться!» — медленно написал Лундин.

Колыванов промолчал.

Он знал, что отец и сын Лундины были одни из самых знаменитых охотников района. Но глухонемого Григория представить охотником было так трудно, что недоумение против воли отразилось на лице Колыванова. Григорий сразу стал резче, как только заметил эти сомнения.

«Не сидеть же мне на пенсии, — написал он. — А идти в шорники или в сапожники характер не позволяет. Не беспокойся, не пропаду. Скоро привезу тебе парочку глухарей, ешь на здоровье, чтобы больше не спорить».

Он привык к скорописи, часть слов не дописывал, многие из них намечал одной-двумя буквами, как стенограф. Но по усилию, с каким писал он, по судорожно прижатому к ладони мизинцу Колыванов понял, каких трудов стоило Григорию общение с людьми.

— А не лучше ли сначала полечиться, — довольно сердито спросил Колыванов.

Григорий побледнел, губы сжались. Низко пригнувшись к столу, написал:

«Год в клиниках и институтах! Но врачи говорят, что пройдет! Я верю! Слова все время взрываются во мне! Может, в лесу мне будет легче и это случится скорее!»

Скрипел грифель. Буквы ложились косо, но твердо, в движениях руки чувствовалось напряжение, с которым Григорий жил все это время. Когда он выпрямился, глаза его были так измучены, будто он только что перенес приступ боли. И Колыванов понял: Григорий прав, его нельзя отговаривать…

Он снова развернул карту, на которой была нанесена схема будущей железной дороги. Лундин с большим интересом смотрел на карту. Когда он увидел красную линию, нанесенную Колывановым, в глазах его заискрился смех. Он провел грифелем но двум дугам — первоначальному проекту линии — и написал только одно слово: «Барышев?»

Колыванов утвердительно кивнул. Губы Григория искривила презрительная гримаса. Нет, не мстительность обиженного человека была в ней, а нечто большее: недоверие! Колыванов с удивлением подумал, как его мысли совпали с мыслями Григория. Барышев всегда торопился. Он торопился к славе, к известности, к деньгам, к удовольствиям… И всегда стремился утвердиться на первом месте, пренебрегая опытом, трудами, усилиями других. Он искал самых легких решений, а во что это обойдется его сотрудникам, помощникам, обществу, государству, его не занимало. Именно это знание характера Барышева и было выражено в презрительной улыбке Григория.

Он медленно провел грифелем по красной линии. Дойдя до зеленого пятна, обозначавшего Колчимские болота, он взглянул на Колыванова и затем начертил: «Ты?»

Колыванов опять кивнул. Григорий ткнул грифелем в две цифры сметы и написал:

«Барышев не позволит! Для него такое решение опасно!»

— Посмотрим, — сказал Колыванов. — Мы тоже не дети, чтобы вечно на побегушках бегать. Он просто струсил, вот и пошел по легкой дорожке!

«Узнаю Колыванова!» — написал Григорий. Но лицо его омрачилось, словно он постиг нечто такое, чего еще не знал Колыванов. Впрочем, Григорий тут же встряхнул головой, прогоняя какие-то докучливые воспоминания, и спросил: