– Боги, снова, – бормочет Регис, приподнимая голову, – Кажется, я повредил переплёт тома. Не могу поверить, что до сих пор поддаюсь…

Умолкает он так же быстро, как уселся на Геральтовы бёдра. Приходится заткнуть его самому, раскрыть тонкие губы, скользнуть в жаркий рот языком – настойчиво и глубоко; услышать резкий, горячечный вдох и не сдержать ухмылки в ответ.

– Завтра… подклеим, – урчит Геральт, – Напле… вать.

– Ох, н-но это один из… тех экземпляров, что…

–…Купим… новый. Забудь, Ре…

Хорошо, упрашивать не приходится: Регис плавится в его руках так быстро, что сердце само пропускает удар. Поцелуи перебираются на скулы, шею, челюсть; тонкие пальцы забираются под его рубашку, оглаживая грудь, и кожу едва уловимо царапают кончики когтей. Так, что вмиг напоминают о том, с чего и начался этот непрошеный порыв.

С намёка о том, чему пора бы воплотиться в жизнь.

– Сегодня… можно, – выдыхает в поцелуй Геральт, – Что угодно, dragul meu.

И Регис не подводит его и здесь. Алые глаза вспыхивают рубинами, находя его взгляд, и вампир медленно кивает в ответ; словно, скорее, сам настраивает себя на последствия принятого решения. Он-то, Геральт, давно приготовился к любым из практик, без малейших сомнений, чем закончится каждая из них. Во всяком случае, не бывало ещё, чтобы разум ошибался в предвкушении очередного потрясающего секса.

Каким бы он ни был.

– Что ж, как пожелаешь, любовь моя, – низко мурлычет Регис, касаясь влажным поцелуем края его губ, – Однако в таком случае нам стоит несколько изменить обстановку.

Не успевает он и спросить, что имеет в виду вампир, как тот уже поднимается с кровати изящным, кошачьим движением. С любопытством Геральт наблюдает, как Регис подходит к одному из шкафчиков, извлекая оттуда маленький холщовый мешочек. Звенит блюдце, и один за другим на него ложатся зеленовато-коричневые стебли; странный атрибут, поначалу кажущийся простым мусором. До тех пор, пока Регис не произносит:

– Здесь потребуется твоя помощь, мой дорогой ведьмак. Будь добр, подожги их, Геральт.

Благовония, доходит до него за секунду, и короткой вспышкой Игни Геральт опаляет края стеблей. Коричневатый цвет сменяется раскалённо-красным, и сизые кольца дыма поднимаются в воздух ночи. Медленно, невесомо они сплетаются в замысловатые узоры, и Геральт какое-то время попросту наблюдает за этим зрелищем.

В следующий миг улавливая первые ноты незнакомого аромата.

Вдох, и тело начинает расслабляться от тяжёлого, насыщенного духа. Далёкого от обычных травяных нот, что он ассоциирует с Регисом: приятных, но простых, лёгких для узнавания. Сейчас же пахнет… холера, что-то такое он чувствовал от повозок офирских торговцев, и каждый вдох, должно быть, стоил добрую сотню флоренов.

– Сандал? Мирт, гвоздика…

– И кориандр, – кивает Регис, – Всё верно. Это один из тех ароматов, что обладает свойствами афродизиака, за счёт особенностей пропорций его составляющих. В Офире только истинные мастера берутся за его изготовление. Лишь потому, что сандал достаточно полновесен, чтобы найти достойных для него партнёров.

– Не могу не улавливать намёка, – криво ухмыляется Геральт, – Смотрю, в сравнениях ты не стесняешься. Точно не хочется пойти по стопам Лютика?

– Прямо сейчас мне очень хочется, чтобы ты прекратил разговаривать, dragul meu, и только.

Блюдце оказывается на тумбочке в мгновение ока, и он задыхается в новом, отчаянно дерзком поцелуе. Чёрт, едва ощутимо в Регисе снова чувствуется он же из юности: пылкий и страстный, ничуть не стесняющийся своих ласк. Тот, кто когда-то смущал его, Геральта, своей открытостью… Хорошо, теперь можно с лёгкостью ему отозваться.

Сжать его тонкую талию, скрытую домашней рубашкой – не свободной, но более узкой, с глухим воротом. Сидящей на нём до неприличия отменно, но ещё и подходящей всему ему. Привычной строгости, сейчас приобретающей иной тон. Искушения, требующего попробовать его как можно скорее – вопреки самой его сути.

По крайней мере, что-то такое приходит на ум, когда Регис легко ловит его запястье, уже поднимающее край рубашки – и вместо того начинает раздевать Геральта сам. Одними глазами требуя не говорить ни слова, но просто подчиниться. Даже голое тело теперь ощущается иначе – колко, остро; уязвимо под его пристальным взглядом. Всем выражением лица Региса, который и не думает обнажаться: лишь рассматривает его, как мог бы художник смотреть на чистый холст.

– Если позволишь, я попробую применить иной способ вязки, – наконец говорит он и теперь достаёт из недр тумбочки почему-то четыре рулона лент.

В этот раз тоже других. Явно подобранных с какой-то целью, потому что один из рулонов выглядит меньше остальных. Шёлк переливается в свете свечей необычным, насыщенным цветом, и Геральт невольно теряется в мыслях, наблюдая за переливами красок на ткани.

Здорово напоминающих цвет хорошо выдержанного вина. Густой, глубокий оттенок, в бледных ладонях Региса отчаянно похожий на цвет запёкшейся крови. И всё же иной, более благородный. Бордовый, подсказывает подсознание, вот как он называется. Какая нелепица, что он, ведьмак, едва разбирается с изысками, но против воли запомнил это простое слово.

А, к дьяволу всё: у него уже есть, на что отвлечься. Узкие ладони скользят вниз, пробегая по мышцам торса, и Регис неторопливо садится в его ногах.

– Как и сандал, я заказывал эти ленты из Офира, Геральт, – поясняет он, разматывая ткань, – С целью того, чтобы дополнить опыт необходимой атмосферой. Собственно, в Офире существует одна из немногих культур, что относится лояльно к таким практикам.

– Не удивлюсь, если ты сейчас скажешь, что ещё там и жил. А, Регис?

Слышится тихий, ехидный смешок, и вампир целует его колено, оставляя влажную, горячую метку.

– Хоть этого и стоило ожидать, но увы, – с улыбкой отзывается он. – Думаю, по своей натуре я склонен к консерватизму, в отношении привязанностей какого бы ни было характера. И, как ты знаешь, порой даже в буквальном смысле.

Холера, как хочется отозваться ему какой-нибудь из шутливых подколок… Вот только уже не выходит. Шёлковая лента скользит по бёдрам и – ох, дьявол – касается кожи члена; так, что Геральт вздрагивает, замечая в ответ довольную, полную предвкушения ухмылку.

Быстро превращающуюся в открытую улыбку с оскалом белоснежных клыков.

– Жду не дождусь, когда ты оценишь мою задумку, – урчит Регис, целуя другое его колено, – Потому как я владею достаточным числом техник и без погружения в их происхождение.

– Не… сомневаюсь, – сипло выдыхает Геральт, – А болтать… обязательно?

– Боюсь, мне начинает казаться, что у тебя какие-то претензии к этой черте моей личности. Неужели ты планируешь меня огорчать, Геральт?

Ёб же твою налево, закатывает глаза он, ну, будь как будет. Всё равно ответить-то ему нечего, не зная, чем ещё это обернется. Точно не в тот момент, когда Регис начинает улыбаться совсем плотоядно; с видом, будто собирается его истязать, не меньше.

Особенно в миг, когда мягко раздвигает его бёдра – и вдруг сгибает их в коленях, раскрывая широко и бесстыдно.

– Какого…

– О, не беспокойся, dragostea mea, – поцелуй, долгий, ласковый, в край щиколотки, – Если тебе станет некомфортно, только скажи, и мы остановимся. Надеюсь, ты помнишь про нашу договорённость?

– Шёлк, да, – наконец находится Геральт, стараясь не чувствовать себя дурнем. – Всё в порядке. Просто… Знаешь же, я…

– Потому я сделаю всё, чтобы избавить тебя от этих чувств. Мне лишь хочется, чтобы ты испытывал удовольствие, Геральт, – ещё поцелуй, выше, на внутренней стороне бедра, – Не омрачённое ни физическими, ни душевными неудобствами.

И разговоры наконец прекращаются. Умелым движением пальцев вампир обхватывает лентой его щиколотку, обвязывая по кругу и затягивая узел. Как оказывается, один из многих. Лента перебрасывается через бедро, закрепляясь вторым, третьим, четвёртым узлами, пока Регис продолжает говорить.