— За что вы её задерживаете? — закричал Тивай. — Нулефер остановила Онисея! Спасла ваших соотечественников!

— Она под защитой Тенкуни! Она моя невеста! — орал Аахен.

— Свалоу ещё не гражданка Тенкуни. Не надо песен. Она обвиняется в терроре и массовых убийствах и подлежит смерти, — были последние слова, которые услышала Нулефер.

Дверь закрылась, карета взлетела. Сквозь темноту Нулефер увидела четверых людей в красных масках, магии она не чувствовала: сломили замки. Первый краснолицый сокол одел ей на запястья наручники, второй грубо и больно нацепил чёрный ошейник. Пленницу повезли навстречу тьме.

«Так должно было произойти, — спокойно подумала Нулефер. — Должно».

***

— Моё имя Тобиан. Тобиан. Тобиан!

Тобиан стоял перед зеркалом в своих королевских покоях и смотрел на себя. Заострённое лицо, выпуклый лоб, опавшие щеки, широкие глаза. Он уже не похож на своего близнеца, всегда вылизанного, аккуратного, прилежного и статного Фредера, с твёрдыми щеками и сжатыми губами. Жизнь потрепала его, сделала отличным от того Тобиана, каким он был полгода назад. Он смотрел на своё отражение с гордостью и твердил:

— Я Тобиан. Тобиан.

Он — Тобиан Афовийский. Больше никто не украдёт у него ни имя, ни лицо. Пусть на лбу выступили морщины, это его истинное, родное лицо.

— Я Тобиан! — кричал он, любуясь как отражение повторяет его слова.

Пальцы смяли белую шёлковую рубашку, захотелось снять одежду и разглядеть своё настоящее тело. Но от одной мысли, что он увидит проклятое клеймо, стало мерзко на душе. Право, лучше жить без руки или без глаза, чем с меткой, кричащей о том, какой он обманутый дурак! Целители говорят, что шрамы настолько въелись в тело, что магия не сможет их стереть. А если сжечь себе живот, сделать так, чтобы иные ожоги и раны скрыли это отвратительное клеймо?

Тобиан разлёгся на кровати, увешанной прозрачным балдахином. На этой кровати могли поместиться аж трое человек, было непривычно мягко, жарко. Мыслью он приглушил свет, и тут же затанцевали тени и свет, идущие от окна. Комната, просторная и светлая, была подготовлена для него приказом Фреда в первый же день правления. Брат постарался её украсить: повесили картины любимых художников Тобиана, поставили изваяния легендарных персонажей, прикрепили огромное магическое стекло, принесли изысканную мебель из редкого дерева. С возвращением домой, что называется. Но в обилие всей этой роскоши Тобиан чувствовал себя чужим. Фредер, сам предпочитающий простоту красоте и богатству, должен был знать о его вкусах.

Давящая тишина навевала тоску. Лучи солнца играли на тонкой ткани балдахина. Тобиану вдруг показалось, что по комнате кто-то ходит. Проносится зыбкая дымка, принявшая человеческие, женские очертания. Душа мамы витала возле сына. Да что покои принца! Весь дворец веял смертью со времён заложения первого камня! По его коридорам ходили бесплотные жертвы подлых интриг, заговоров и мятежей. Любопытно, как сейчас общаются между собой призраки королей и замученных ими слуг, коварные заговорщики и преданные ими принцы?

Тень продолжала ходить по комнате. Когда Тобиан выглянул из-за балдахина, то никого не увидел. А к Фредеру мама тоже приходит? Брат скорбит даже больше его. Сидит мрачный в своих покоях и всё время держит в руках портрет мамы. Тобиан поднялся с мягкой перины и пошёл в усыпальницу. Душа просит, чтобы он помолился за неё. Как говорила Цубасара? За душу Эмбер молись.

Странно, они с мамой были в состоянии войны, но ему не хватает её.

В коридоре он услышал Уилла и Люси. Ребята мерно прогуливались по дворцу.

— Говоришь, на месте Ураканского хребта теперь братская могила? — спрашивала Люси.

— Да, все, кто там был, погребён в толще земли, — отвечал Уилл.

— Неужели никто не выжил? — сорвался голос Люси.

— Выжившие-то есть, но их тела в таком ужасном состоянии, что… лучше мгновенная смерть, — сказал с болью Уилл. — Сейчас острая нехватка и целителей, и обычных врачей.

— Записаться ли в ученицы Андорины и отправиться в Санпаву? — Люси замедлила шаг.

Уилл вскинул голову.

— Смерти не испугаешься?

— Испугаюсь. Но ничего не делать, когда на Санпаву обрушилось горе, я ещё больше боюсь, — ответила Люси.

Она сомкнула за спиной руки, чтобы скрыть от Уилла поступающую дрожь. Люси не знала, что за ними наблюдает Тобиан.

— Э-ге-ге! Вы уйдёте и не поздороваетесь?! — Тобиан прыгнул в центр коридора.

— Тоб!

Люси обернулась и кинулась к нему на встречу.

— Тоб! Мы с Уиллом в сад идём, думаем, какие деревья можно посадить! Ты с нами? Тоб, какое счастье тебя увидеть!

Она вгляделась в его лицо, обвила, потянулась губами, поцеловала. Люси гладила ему шею, прижималась своей щекой и всё время смотрела в глаза, не переставая улыбаться. Её не смущало новое лицо Тобиана, хотя она привыкла видеть тёмно-русого Бонтина, жила когда-то с этим Бонтином под одной крышей, разделяла с ним пищу, веселье и мечты. Редко он показывался перед ним в истинном лике, обычно щеголял Тобианом пять минут, затем пил зелье и становился другим человеком. Люси не волновало, что перед ней стоит не бледнолицый шатен Бонтин, а белокурый Тобиан, близнец короля. Она смотрела не на его лицо, а в душу. По запаху, по голосу, по взгляду Люси узнавала человека, которого назвала лучшим другом, а потом призналась в чувствах. Неважно, какое у него лицо, Люси знала, кто стоит перед ней.

— Расслабляетесь, пока Фред разрешает? — резво поинтересовался Тобиан.

— Пока Фред не прознал, — Уилл засмеялся и приподнял брови. — Прогуляешься с нами в сад?

— Я планировал более увлекательную — посещение усыпальницы. А то призраки одолели меня. Приглашаю вас. Если… не против.

Уилл со стыдом отвёл глаза в сторону. Взгляд Тобиана скользнул по нему. Лицо у друга было свежим, опрятным, целители залечили раны, оставив едва заметные шрамы. На спине, руках и ногах рубцы были ярче. Что поделать, каждый вынес на себе метки с этой войны.

— Твоей вины нет, — бойко сказал Тобиан. — Не ты убил маму.

— Но моя мать.

— Моя мама равнодушно позволяла дяде издеваться над тобой. Твоя мама убила мою. Полагаю, мы квиты, — и он протянул руку.

— Квиты, — согласился Уилл, обмениваясь рукопожатием.

В усыпальнице было холодно, колоннами шли статуи умерших Афовийских. Короли, королевы, принцы и принцессы, герцоги… Они следили каменными пронзительными глазами за маленькой группкой живых гостей. Веяло тимьяном, запахом смолы, душистыми цветами. Изваяния купались в лёгком сумраке от особых благовоний: вчера, на третий день после смерти, похоронили герцога Огастуса и устроили похороны королеве Эмбер. Церковный запах не выветрился, он напоминал о небесах, которые как бы звали к себе души. «Но мама и дядя не попадут в Сады Создателей».

Вчера, на похоронах, Тобиан впервые явился к народу со своим лицом, со звуком настоящего имени. От храма Супругов Создателей, в котором священник проводил последние прощальные обряды, до дворца Солнца предстоял долгий пеший путь, длиною в час. И Тобиан прошёл его рядом с братом, плечо к плечу. Сзади них шли принцессы Диана и Изика, за дочерями Огастуса шла дальняя родня. Фредер иногда поворачивался к двоюродным сёстрам, приносил слова соболезнования, обнимал и успокаивал плачущую Диану, которая оплакивала любимого дедушку, адмирала Альфра Мартенского. Толпа конорийцев, наблюдавшая за похоронной процессией, гневно восклицала, чтобы гроб с телом Огастуса бросили на дороге. Граф Отлирский тоже советовал Фредеру отказаться от почестей для дяди, который покусился на жизнь наследника. Фредер же заявил, что дядю он похоронит по всем правилам. На мёртвых нельзя держать зла. Ради прошлого, когда Огастус пытался быть им с Тобианом отцом, он попрощается с ним как племянник с дядей, ученик с наставником. Толпа кричала — кто убил герцога Огастуса?! Официальный ответ, что герцога Огастуса застрелил один из гвардейцев, никого не устраивал. Люди жаждали правду. Премьер скрыл её ради будущего правления Фредера.