Цубасара воцарилась перед Фредером с видом грозного палача, древнего судии. Принц сидел в инвалидной коляске, целители подлечивали его, Люси держала руку на плече принца. Цубасара встряхнула волосами, разглядела принца и едва заметно усмехнулась. Фредер не сводил с неё глаз, смотрел упорно, пронзительно, внимательно выжидал, что с ним сделает яростная абадонка. Конечно, если её привёл сюда сам Уилл, то не тронет. Но кто знает, что творится в получеловеческих мозгах чудовища. Фредер сжимал ручки кресла, его напряжённый вид говорил, что принц хочет вскочить и вцепиться в горло Цубасаре. Повезло им обоим, что рана сковывает месть.

— Кольцо, — Цубасара раскрыла руку. — Кольцо сыну Эмбер возжелала отдать.

Фредер протянул дрожащую руку, не отводя глаз от Цубасары.

— Я буду хранить.

— Не тебе кольцо, проклятый! Брату отдай. Отец ваш одарил им жену свою за рождение сыновей. Тобиан возрадуется драгоценности отца. А тебе, проклятый, — Цубасара стрельнула по Фредеру злым взглядом, — она просила передать послание. «Я люблю тебя, Фредер. Прости меня». Последние слова твоей потерянной матери.

Фредер и Цубасара стояли друг против друга. Между ними шла молчаливая борьба. Нулефер хотела вмешаться, но испугалась. Кажется, сейчас всё вновь взорвётся, если кто-нибудь сделает неверный шаг.

— За что ты убила мою мать? — спросил Фредер.

— Святотатец, ты отрёкся от неё. И ты погубил свою мать. Она исповедалась мне, и я узрела её боль и раскаяние.

— За что убила? Отвечай! — распорядился Фредер, будто бы забыл, что его могут уничтожить, как и Эмбер.

— Королева захотела уйти. Она исповедалась, простилась с миром. А я простилась с ней. Я не убивала. Я отпускала её. И клятву взяла передать сыновьям последние её слова про любовь и покаяние.

Фредер подтянулся на кресле. Слушать абадонку давалось ему не просто. Ещё бы! Перед тобой стоит убийца матери и насмехается, ещё в чём-то обвиняет. Цубасара как будто искала человека, на которого можно свалить свою вину. А вина глодала её, съедала, изводила. Её слёзы крепко запали в сердце Нулефер. От женщины отделилась тонкая струйка огня и прошлась по Нулефер и Уиллу. Она задержалась ненадолго на рабском ошейнике, в это время Цубасара смотрела на принца. Нулефер усмехнулась в той же печальной манере, как Цубасара. Скользи, скользи словами, а не скроешь, что ты мстила за Уилла.

— Тело. Ты сохранила её тело, чтобы мы с братом похоронили мать? — спросил Фредер.

— За душу её молись, окаянный, перед всеми богами. И, быть может, боги простят несчастную душу. За душу молись, ибо душа жива и страдает.

— Долго она мучалась?

— Её мучения предо мной как пыль. Грядущие муки — се буря пред несчастной душой. Молись за неё, еже жаждешь спасти свою мать!

Вновь пугающее, убивающее молчание. Сын и убийца матери обменивались той же ненавистью, которую желали в прошлом Эмбер.

— Абадоны не остановились. Война идёт, — сказала Нулефер.

Цубасара отшатнулась. И вспомнила, какой сегодня день.

— Ведите меня к абадонам! За людей буду биться. За людей и паду. Еже мой кумрафет забыл заповедь — абадона не убивает абадону!

Уилл подошёл к ней и взял за руку.

— Мама, ты уже сотворила беду. Оставайся в безопасности.

Цубасара хитро улыбнулась.

— Беду сотворила не я. Зенрут снял оковы. Нет Эмбер, нет Огастуса. Огонь коснулся павших людей. Баче Санпава горит. И горят с нею невинные люди. Я против войны была, кто же слушал меня? Немым зверем я была, и с Онисеем молвиться не могла, заточённая у крестьян. Ныне я встала, ныне обрела разум человеческий. Война оскудеть должна. И я могу встать за людей перед Онисеем. Еже не тронуты будут мои абадоны.

Цубасара поцеловала в головы сына и дочь. От Нулефер не уходил тягостный отпечаток боли, застывший на лице Цубасары. Пока проходящий маг докладывал в Центральный полк, что он идёт с Цубасарой, пока говорил, что королева Эмбер мертва, и смерть её подтвердилась, Нулефер подошла к Уиллу и захотела шепнуть ему: «Веришь, что она сожалеет о случившимся?». Уилл повернулся к ней и покачал головой. Цубасара и у него зарождала сомнения. Хотя чему удивляться? Нулефер невольно вспомнила себя. Она тоже складывала вину за ужасные следы Кровавого общества на божественное возмездие, перекидывала убийства на руки товарищей, перечисляла грехи убитых или слабости невиновных. Она также отмахивалась, говоря: «Мы их отпустили, освободили от жизни». Не смея говорить: «Убили. Убила».

«И я чудовище».

Проходящий уже всех предупредил. Нулефер, Уилл и Цубасара приготовились перемещаться. Как вдруг их остановил голос Фредера.

— Постойте.

Принц упёрся на ручки коляски, напыжился. Он ухватился за стоявшего рядом офицера, второй рукой взялся за Люси и оторвался от кресла. Фредер держался на ногах лишь благодаря двум помощникам. Он попробовал сдвинуть ногу, но не получилось. Движение отдалось болью в груди. Фредер не сдался. Тихо стоная, он протянул ногу вперёд, потом вторую. Отпустил офицера и кивком попросил Люси не держать его.

— Я тоже иду с вами. Эмбер и Огастус мертвы. Я их наследник.

Ярое пламя покидало дворец и багровым сверканием металось в небе. Оно встречало восходящее солнце, врывающееся в утро алым рассветом сквозь ночные цепи.

***

Кровь залепила глаза, хлестала из ножевой раны в груди, из порезов и шрамов от кнута абадоны, правая рука болталась безжизненной культёй. Глава освободителей плёлся по горящим тоннелям дворца Солнца. Падал, вставал, падал, терял сознание, просыпался, находил невероятные силы для нового шажка и стремился перейти на неуклюжий бег. Сочная и свежая кровь покрывала грязно-багровые следы драк и сражений прошлых веков. Прижимаясь израненной спиной к холодным стенам, Тимер будто бы оставлял в подземелье знак, отпечатывал свой след в истории дворца.

Вниз, вниз, поворот направо, прямо, узкая дверь налево, малюсенькая лестница вверх, снова направо. Он знал куда идёт. Сами Боги направляли Тимера к свободе, к последнему пристанищу. Их храму. Их дому. У Тимера темнело перед глазами, временами исчезало сознание. Но помнил, он всё помнил. Умело обходил посты охраны, разорванным ухом ловил звуки подступающих шагов и прятался в тёмном грязном углу. Эх, какая досада! Недавно он был безжалостным зверем, которого невозможно загнать в угол. Он бы выскочил первым и впился окровавленными зубами в горло пробегающего вооружённого врага, перегрыз бы ему все внутренности и, задрав голову вверх, поблагодарив на новый удачливый бой богов, ринулся бы дальше. За тонкой стеной кто-то побежал. Шаги неуверенные, мягкие, их сопровождает женский печальный стон. Тимер лишь жался к стене, окропляя её своей кровью, сейчас он не справится даже с перепуганной служанкой.

Беглянка затерялась вдали, ускользнув в ложное пламя Цубасары. Надо идти вперёд. Скоро будет выход на площадь Славы, в тёмные закрома конорской канализации.

Близок рассвет.

Тимер осознал, что он уже не в замке, когда затих абадонский огонь. В нос вдарил смрад грязи и испражнений. Каков ужасен его последний путь до храма любимых богов! И он побежал, спотыкаясь и падая в лужи нечистот. Ужасно знобило тело, болью кричала голова, в новых вспышках игры света и тьмы появились Линда и Грэди.

— Мама, отец, — через влажные от крови губы шептал Тимер.

Горькие слёзы текли из глаз, призраки родителей не отвечали ему.

— Вы… гордитесь мною? — протянул он, забираясь по колени в подземную реку. Рана в груди зверски взывала, когда соприкоснулась с водой.

Ботинки обмокли и потяжелели, Тимер выбросил их. Снял с себя порванную рубаху и кое-как прижал лохмотья к ране. Израненное тело ласкала сточная острая вода. Другого пути в храм нет, только через клоаку, только через городские нечистоты он сможет очистить себя и принять смерть на ложе богов.

— Мама, отец… вы… слышите меня?

Мёртвые оставались глухи к словам живого. «Хоть бы Боги дали нам встретиться!» — теплилась в Тимере последняя надежда. Мать, отец, мать, отец… Потеря крови, видимо, затуманила его разум. «Какими были мои… родные мать и отец?» — задумался он. Детёныш, выращенный в колбе, созданный лишь для того, чтобы служить сильным людям, нормальным людям.