— Тогда имена своих товарищей, которые спонсируют армию Камерута, нашепчешь? Я подумал, в завод по выращиваю рабов я вкладываю свои деньги, а в оружие нет. Нехорошо.

Сайрус чуть не поперхнулся.

— О, Боги, Нормут, тебя шпионить за мной послали? Твой самый близкий друг — герцог Огастус, ты с ним воевать будешь?

— Я могу называть своим другом человека, чей раб уничтожил жизнь моему сыну? Наша дружба навеки оставлена в прошлом, я поддерживаю с ним связь ради денег, а он для того, чтобы пользоваться авторитетом среди влиятельных дельцов — моих друзей, рабовладельцев.

Сайрус лукаво посмотрел на Нормута и засмеялся, поймав на себе родственный взгляд. Его карие глаза заблестели, а рука потянулась к руке Нормута за пожатием.

— Я буду рад щедрому помощнику! Огастусу даже не приснится в страшных снах, что его лучший друг идёт под одну руку с камерутчанами. Хотя времени поспать и насладиться снами у Огастуса хватает. Он же женщин боится, слыхал?

Нормут кивнул, и вдруг смех Сайруса накатил на него.

— Завидуй молча, у Огастуса столько любовниц, что не перечесть. Только между ног у них кое-что болтается. Это я понял сразу, когда он так рьяно, с пылкой любовью бегал ко мне проведывать своего Бонтина и запирался с ним одним ночью в комнате.

Сайрус резко оторвал свою руку.

— Ты серьёзно? Он того…

— Нет, конечно же, шучу! Давно известно, Его Высочество предпочитает мужчинам и женщинам сношениех с сестрой. Иначе как объяснить их постоянное совместное времяпровождение!

Оба мужчины заразились смехом. Потом, как ни в чём не было, они замолкли, и Нормут коротко произнёс, что ему пора. Сайрус обещал заехать к нему в гости и проведать детишек. Обратный путь Нормут решил проделать через чёрный вход, ведущий во внутренний двор, где нет сентиментальных девушек, начитавшихся слезливых романы про то, как в сказочном королевстве великаны с помощью людей подарили свободу гномам.

То ли зрелище восхитительное он увидел на заднем дворе! Аукцион! Умер какой-то бездетный господин, и пятьдесят его душ — эх, так мало! — отдавали с молотка. Нормут, знакомый с отчаянием, когда, возможно, прямо сейчас тебя разлучит с семьёй какая-нибудь девчонка, которая до неузнаваемости изменит твою жизнь, судьбу, положение, да даже лицо, отчасти понимал, что испытывают люди. Его тело окружило наслаждение, простая радость, когда вмиг он забыл про Камерут и Зенрут, и первая мысль воцарилась в сознании — как хорошо, что он не на помосте. Он за ним. И лишь в этом заключается красота, счастье, благодарность родителям и богам, а всё остальное следует мимо. Лишь спустя время, наслушавшись слёз и криков, пустых молитв Нормута пронзила красота от того, что он имеет право распоряжаться этими людьми.

На выходе из комитета Нормуту снова пришлось проталкиваться через охранников.

— Мне б такие меры безопасности, — проворчал он.

— Что поделать, — сочувственно ответил Сайрус. — Охрану комитета усилили из-за освободителей. Она и так стала жёсткой после того случая. Помнишь, примерно два года назад повстанец, член старого Крылатого общества с лицом Фредера под зельем превращения устроил погром? Ещё тогда мы ужесточили безопасность за рабами.

— Да, — вздохнул Нормут. — Слышал. Был такой повстанец-неудачник, его убил Зоркий Сокол при захвате. Год назад его сразу причислили к Крылатому обществу.

***

В который раз Фредер сидел за этим столиком у окна, рядом с играющим оркестром. Он и вспомнить уже не мог, как часто Эмбер и Конел снимали на вечер всю «Королевскую тарелку» и садились вместе с ним и Тобианом за крохотный столик возле зелёных бархатных занавесок. А сколько раз, выкроив свободные минутки в вечерний пятийник, он и его друзья из академии приезжали ресторан и присаживались здесь, дабы послушать музыку и поболтать о чём-нибудь несущественном — тоже не счесть. Золотые светильники, большие окна, широкий зал, волшебная музыка — антураж Дворца Солнца. Вот только в «Тарелке» можно побыть человеком. Не принцем.

На тарелках аккуратно лежали запечённый омар в соусе и салат с кедровыми орешками. Люси ела медленно, часто притрагиваясь салфеткой ко рту. Боялась, что испачкалась, неподобающе взяла в руки вилку и плохо поднесла её ко рту, рядом ведь столько людей — помимо неё и Фредера ещё и обычные посетители, которым весьма интересен принц и его спутница. Фредер и не притрагивался к еде или вину, он смотрел на Люси и её скромное поглощение пищи.

— Смущают люди? — посмеялся он.

Люси кивнула.

— Вы хотите спросить у меня, почему я не позволил себе на вечерок снять для нас ресторан полностью — это ведь в моих силах. И для моей безопасности? — снова кивок. — Отвечу вам — просто не хочу.

Играла виолончель. Красиво, мощно. Но печально, выдавая из себя по звонкой нотке так пронзительно, что, казалось, звук вырывается наружу через запутанный лабиринт. Мечется где-то в корпусе, а потом — бац, и вылетает, с молитвенной благодарностью окружая смычок.

— Бонтин сегодня сидит дома с вашим братом? — спросил Фредер.

— Да, Ваше Высочество, Бон сказал, что хочет день провести дома и ничего не делать. Я потому и ответила вам, что сегодня мы можем встретится и побыть наедине. Но… я не понимаю. Ваше Высочество, ваш брат узнает, что мы виделись, от людей слух не утаишь. Зал наполнен — принц пригласил бывшую рабыню — о нас заговорят. Мы могли бы с вами встретится у вас в Загородном…

— Дворце, — повторил Фред за Люси. — Или на нейтральной территории тайно, как и полагается нам. Но я просто не хочу. Прятки, конспирация — я не Бонтин Бесфамильный. Моё имя Фредер.

— Но о нас заговорят. Мы с вами словно на свидании.

Фредер негромко засмеялся.

— Да, у нас свидание. Я пригласил подругу своего брата на маленький ужин, на небольшое дружеское свидание.

— Это сложно представить.

— Соглашусь с вами. Я вот, например, не могу взять в толк, как можно зимой, в кислоре обедать на балконе под чистым небом? Холодно! Но задайте этот вопрос Мариону — ответит иначе.

Люси покосилась на закрытую дверь, ведущую на балкон. Сейчас столики пустовали, с них были сняты белые скатерти, а по столешнице стучал дождь. И она подумала, что Марион отчаянно верил в победу, если решился на обед под снегом, лишь бы взирать, как его люди завоёвывают дворец и королей. Верил, ждал её, не представлял проигрыша, хоть и придумал заранее план отступления…

— Я считаю, это просто гордыня, — вдруг прервал её мысли Фред. — Она не позволила Мариону спрятаться в место, где ему никто не будет угрожать, а потом, если бы повстанцы победили, то уверенно выйти и заявить, что он был с ними. Марион знал, что в ресторане у главной площади его поймают первым. Но… некоторые явления и многие вещи запрещают нам жить.

— Ваше Высочество, скажите, зачем вы пригласили меня на это… свидание? Я подозреваю, что наш разговор будет о Боне, — голос Люси резко стал тих. — Что с ним случилось, и почему вам нужна моя помощь?

— Пока с Бонтином всё в порядке, но когда-нибудь с ним обязательно что-нибудь стрясётся, — Фредер убрал улыбку. — И я не знаю что. Однако убеждён, он не успокоится, пока не разрушит себя или всех нас.

— С чего вы так решили? — подняла Люси на него удивлённые и напуганные глаза.

— Я его знаю насквозь. Я его брат, его друг, его… тень. Стою и наблюдаю, как Бона уносит круговорот жизни, пока я топчусь на месте. Люси, Бонтина не остановят отменённое вдруг рабство, новый справедливый Зенрут, мир в нём. Не для нас с тобой, не для униженных и порабощённых он сражается, а для себя. Не с Зенрутом, не с королевой, не с Афовийскими, а боги знает с кем! С мамой, с жизнью, которую у него отобрали, и теперь она преследует его… Люси, вы знаете без моих слов, Бонтин не остановится. Он в опасности.

Голубые глаза Фредера похолодели. Он отодвинулся на стуле чуть назад. Так было всегда, стоило только Фреду кому-то сказать нечто важное, тревожащее его, и даже признаться в сокровенном, как на лицо тут же наползала маска. Глаза становились стеклянными, улыбка замертво исчезала, Фред невольно пытался изобразить равнодушие.