Народу собралось немало, и Марков чувствовал, как в сложившихся обстоятельствах Бобрихе тяжело усидеть на двух стульях. С одной стороны, она едва ли могла терпеть присутствие Митрича в столовой, с другой – несмотря на выходки лесоруба, он делал хорошую кассу опустевшему заведению. Митрич, будто чуя желания своего недруга, сорил деньгами как обезумевший. Да, он старался на зимы вперед отыграться за былое нищее существование. Всю жизнь мужик сидел без гроша за ватником, бессовестно выпрашивая взаймы на еду и пойло у каждого встречного. Но на вежливый отказ или грубый посыл куда подальше пройдоха уверял – рано или поздно расплатится по долгам. И так могло продолжаться бесконечно долго, пока мир в одночасье не перевернулся с ног на голову, и жители, чей заработок зависел от ремесла, остались не у дел – еженедельных ярмарок нет, торгаши пропали, а значит, с центром обмена за марки не было. Ситуация патовая, ибо даже Юлька, чей кабинет со времен Прокопия кормила казна Речного, стала занимать у Бобрихи.

Толпа в столовке вызвала у Маркова неимоверное отвращение. Он с омерзением смотрел на кучу людей, что пребывали в коллективном безумии. Они в одночасье сплотились в одну большую неотесанную массу, что размазала человеческий разум по полу заведения Бобрихи. Он рассудил, что с Митричем говорить сейчас бесполезно – лучше прийти к нему вечером ближе ко сну, а потом наведается к Фекле. Однако охотник опасался, что к этому времени старик успеет что-нибудь вытворить.

Марков уже развернулся к выходу, как вдруг за спиной раздался громкий клич:

– МИША!

Твою ж…

— МИША! ЧЕРТ ЧАЩОБНЫЙ! – радостно верещал Митрич неестественно высоким голосом. – ДРУЖЕЦ МОЙ! ИДИ СЮДЫ, НЕ СТЕСНЯЙСЯ, БРАТ!

– Я в другой раз, наверно, – Марков обернулся с вялой ухмылкой, надеясь задобрить товарища, который не намеревался так просто отвязываться.

– НЭТ, НЭТ! – Митрич спрыгнул со стула, а бутылки на полках звонко задрожали. – Заутра сидети не буим так!

– Нет, я все-таки… – успел сказать Марков, но коренастый мужик с синим лицом не дал договорить.

– Шли, шли, шли, тама все сидят! – Митрич поволок товарища за шиворот прямо в центр веселой посиделки.

Старый друг швырнул Маркова на стул, который только что топтал ногами, а сам уселся по правую руку, подвинув соседей – Тесака и Броньку-лесоруба.

– Все знають, как етот чертец оленя давеча кончил?! – Митрич поднял бутылку и оглядел присутствующих. – Дя? Юрец грил, такая большая туша бла!

– ДА! – хором ответили члены кружка разномастными голосами.

– ВЫПЬЕМ ЗА МОЕГО ДРУЖЕЦА! – закричал лесоруб пуще прежнего, и все радостно чокнулись стопками.

– Знаешь, как мона оленя-то готовати? Давнешно рассказывали мне, – скрипуче зашептал Бронька за спиной Митрича. – Можно его у Реки закопати, сверху камнями и снегами присыпать. Пусть полежит ползимушки. Хоть тухлятинка, но зато какая! Тока можно подохнуть, если обожрешься.

– Я заморожу лучше, – вежливо ответил охотник, глядя на выступающие из-под губ зубы Броньки.

– И правильно, дружец! – старик слышал шепелявую речь дохляка и вставил свои марки пятикопеечные. – Хрен знает-то, че дальше будет-то! Щас надо думать головешкой! Я грю, что в деревне жрать совсем нече. Ты разбогатеешь, Мишань. Мясо и рыбка – вот че мы буим жрати! ТЫ БУИШЬ У НАС ГОЛОВОЙ ПО ЛЕСУ!

– ЭТОТ?! А как же я, старый?! – вскочила Маришка, образно схватив лук и пустив стрелу в Маркова. – Смотри, как я умею!

– Да ты ж моя хорошая! И ты буишь головой по лесу. А ты Тесак… Ты ето, по мясу. А ты, Юрец, ты… эээ…

– По собакам! – закричал кто-то за первым рядом стульев, и все дружно взорвались хохотом.

– Годите вы. Есть же ешо ети, овосчи, во! Для тепла у нас есть дерево! А с деревняме мы задружим! Новый Союз Пяти устроим!

– Трех! – поправила, кажется, Федоровна, немолодая швея.

– Да! Че в Ленинском, че в Лесном. Одна кровь!

– Вчера Ленинское горело, – сухо подытожил Марков.

– Да, усе правильно! Так и нужно! Так и нужно! Мы потома после веча двинем к нима. Пойдешь с наме?

– Бобриха запрещает ходить на левый берег, – слукавил Марков, которому не хотелось обслуживать хотелки раздувшегося от гордости и ударов лесоруба.

Митрич махнул на товарища рукой и, брызжа слюной, начал рассказывать о переменах после веча, а приятели по кружку глядели на своего главаря пустыми охмелевшими глазами. В разгар грез о будущем Речном Митрич подвинул к охотнику облитую сивухой бумажку, где блестели нечитаемые каракули, и принялся важно озвучивать заезженные требования, которые, по его мнению, «заставили бы Говниху стать покладистой что твоя валенка». Но Марков пропускал пьяную речь старика мимо ушей и обдумывал, как бы по-тихому свалить. Внезапно Митрич обратил внимание на тоску друга и с тяжелым вздохом объявил, что «заседание» окончено. Недовольные прерванным застольем стали нехотя расходиться, а Митрич на прощание сердечно обнимал партийцев. Он торжественно заявил, что завтра никто не узнает Речное.

– Я буду готов, – шепнул Тесак главному лесорубу, а Митрич кивнул в ответ, обнажив щербатый рот.

Когда митричи с шумом разошлись, в питейной почти никого не осталось. Лишь несколько завсегдатаев молча чокались стопками и, высоко задрав головы, без интереса выливали содержимое в глотку. Лишившись шумных посетителей, столовая стала выглядеть уныло. В сытые годы, когда Марков только отошел от ранений, в Речном гудела жизнь – заведение в иной раз под завязку набивалась веселыми людьми, празднующими свадьбу или очередной юбилей, а Бобриха будто птичка порхала между столиками, радуясь тому, как позвякивали денежки в широких карманах ее коричневого фартука.

– Не нужно было выгонять друзей, – проговорил Марков, ощущая звон в ушах от наступившей тишины. – Я все равно собирался уходить.

– Дружец! – Митрич похлопал охотника по плечу, дыша едким перегаром. – Давнешне с тобою не сидели. Дава подбухнем. Шептала, Потряс тебя! А ну, выходь к нама.

На громкий свист лесоруба из каморки появилась неуклюжая фигура Шепталы.

– Миша?! – Шептала испуганно уставился на Маркова. – Ты уже пил?

– Нет. Тут и без меня веселья полно было. Я воды хочу, Вов. Белка на обед все нутро высушила.

– Тебе из фильтра или топленную? – дрожащими губами спросил Шептала, поглядывая наверх.

– С фильтра.

– Подумать тока! Фильтер! – рассмеялся Митрич. – Я всю жизнь пил топленную воду или из Реки. Брюхо стало свинцовым, ни одна зараза не пройдет через меня. Я сам себе фильтер. Моей мочой можно детей поить. Знаешь, как ети фильтры делают? Уголь! Обычный, едрить его, уголь!

Шептала в привычной манере засеменил к столу со стаканом в руке. Его тонкий горбатый нос шел впереди хозяина и благодаря нелепой походке смешно подскакивал в воздухе, как крючок, прибитый к раскачивающейся деревяшке. Нелепый вид Вовы всегда напоминал Маркову про погибшего десять зим назад Дрона.

– Держи, – разносчик резко поставил стакан, едва не пролив воду на Митрича, – с тебя пятикопеечная.

– Грабеж! – взвыл лесоруб. – Это что ж получается, за обычную талку через ваш фильтер пятикопеешную?!

– Слушай, заплати, а? Без ора прошу, – Марков жадно посмотрел на стакан. – Я потом тебе отдам.

– Ты че! Не надобно возвращать, Миш! – Митрич ухмыльнулся, глядя на взъерошенного Шепталу, который, видимо, не спал ночь.

– Не ори! Сил уже нет твои вопли слушать! – скривил лицо разносчик. – Устроил бучу какую-то. Мало тебя избили, видать.

– Карабин-то че, даже не поставил свойных шавок у вас дежурить, – Митрич потер ладони и подмигнул Маркову. – Совсем, че ли, не боитесь меня? Утром буишь мне бесплатно жрадло подавати!

– Ты, черт тухлый, можешь только бздеть. Ни фига ты не сделаешь.

Митрич загоготал, утирая слезы с опухшего лица, а Шептала скривил мину и стал походить на тощую старушечью задницу.

– Дава-дава, вали! – Митрич отмахнулся от работника, как от назойливого алкоголика. – Кликнут тя, если дружец мойный выпить чега покрепче извольнет!