— Да прекрати! — Фрэнк вывернулся из-под него. — Ответь мне.
— Малыш, мне трудно вспомнить, я был так обдолбан, что у меня вообще, кажется, не опускался. Всё же, думаю, что тогда я точно возбуждался на тебя. Хотя временами ты так вкусно описываешь вещи, что я, прямо, теряюсь, — глухо, немного быстро, преодолевая его сопротивление, поэтому сквозь зубы, ответил Робин.
Фрэнк, затягиваемый под Робина, прогнулся, выскальзывая, уперся в плечи Робина ладонями и в подушку затылком.
Но Робин уже почувствовал, как руки Фрэнка, обхватив его голову, чтобы оттолкнуть, судорожно прижали её к животу. Робин задрал майку на Фрэнке, закусывая сильно, жадно и царапая щетиной, забрал ртом кожу.
Фрэнк пошёл ему навстречу животом.
Робин почувствовал под ладонями, удерживая его за талию, как Фрэнк возбудился.
— Бога ради, Фрэнк, если у тебя есть фантазия на тот счёт, как я стану драть в розовую попку мисс Викки, а ты будешь смотреть на это, я согласен. Чёрт с тобой, — согласился он, стаскивая с Фрэнка пижамные штаны.
Тот не отвечал, но Робин уже понял, что напал на золотую жилу. И эксплуатация этой новой фантазии могла дать очень многое.
Надо сказать, что за годы совместного проживания Робин кое-чему научился. Он стал гораздо говорливее в постели, так как понял, что Фрэнк возбуждается на слова. Что вполне логично, ведь тот писал. Робин держал слово, он не читал ничего, чем муж одарял мир, но он знал, что перо его возлюбленного весьма своеобразно. Фрэнк обладал даром элегантно опускать те вещи и ценности, общепризнанные шаблоны, которые нравились большинству, но делал это так, что сразу становилось видно, — его замечания не лишены справедливости. И особый стиль Фрэнка Эшли очаровывал ценителей альтернативы. Это был коктейль из хорошего литературного языка, совершенной орфографии и грамматики, интеллекта и гадких грязных словечек, которые вместе, для определённого контингента читателей, давали чарующий эффект. Эшли либо запойно читали, либо совершенно нет.
И когда Донни догадался в первый раз при очередном скандале озвучить Фрэнку, что он с ним сделает, то, даже ещё не начиная, увидел результат.
Фрэнк запылал, глаза его стали тёмными, и задышал он, как непорочная девица, зажатая ловеласом в матушкиной спальне.
Робин не стал объясняться, верно он всё понял или нет. В последствии же просто начинал, когда хотел добиться от Фрэнка возбуждения, использовать «грязные» слова и очень откровенные сравнения, которые, он знал, живое воображение Фрэнка мгновенно перекидывало в визуальные картины, и тот становился готов.
Робин спустился ртом в его промежность.
Фрэнк охнул, забрал в кулак волосы на его макушке, а себе закрыл лицо подушкой.
Робин так хорошо отсасывал, что Фрэнк отключался. И он не хотел пугать детей, поэтому придушил свои всхлипы.
Робин горячо, мокро, быстро заставил Фрэнка кончить ему в рот. Перевернул его на живот и облизал Фрэнка между ягодиц, выпустив туда всё, что держал во рту. Протолкнул пальцами, достаточно быстро, не церемонясь, растащил их внутри, заставив Фрэнка извернуться, привалился сверху, сказал:
— Только не ори, малыш, продолжай кусать подушку.
Фрэнк почувствовал слабый привкус мести в том, как жёстко проник в него Робин, он решил, что это из-за того, что Фрэнк был готов поделиться им с кем-то ещё, пусть даже с маленькой мисс Викки, которая, Фрэнк был уверен, нравилась Робину. И всё равно даже то, что Фрэнк угадал фантазию, не снимало с него вины в представлении Робина.
И тот, в своей садистской манере, от которой у Фрэнка, уже в его мазохистской манере, поднимались все волосы на теле, подтягивая его на себя в плотных, потребительских, дёргающих рывках, заставляя Фрэнка в самом деле кусать подушку, драл его в темноте, на залитой луной постели, впиваясь пальцами в кожу на бёдрах. Со сдавленным дыханием, размеренно, глубоко, сжимая в ласке его горло, притягивая на себя и не давая сделать ни малейшего самостоятельного движения, используя сейчас тело Фрэнка единственно лишь для того, для чего видел его приспособленным в текущий момент.
Фрэнк получал удовольствие, давно получал удовольствие, иначе никакого объяснения всему этому, длящемуся долгие годы, он бы просто не смог придумать.
Покрываясь мокрым осадком почти безвкусного пота, которым его тело реагировало на жёсткую, больную порку, Фрэнк признавал за собою, что сидит на этих ощущениях психически и физически. Он оказывался словно парализованным напором, уверенностью, жестокостью мужа, погибал под его желанием, дрожал от боли, отдачи, его зубов, рта, губ на своих плечах и шее, от того, что Донни бормотал ему в уши.
И предела не было. С каждым годом его затягивало дальше и больше. Этот контраст, что сводил его здравую часть с ума… Будучи ли днём среди людей, готовя детям завтрак, разучивая с Миной стихотворение, залепляя пластырем очередную ссадину Фрэнка-младшего, потому что тот бился обо всё, собирал на себя все гравиевые дорожки, велосипеды, нападал на детей на площадке; находясь ли в гостях вместе с Робином на субботнем барбекю, видя его цивилизованным, рассудочным, видя, как он любит их с Фрэнком детей, возится с ними; Фрэнк между всем этим вспоминал, что тот делает с ним в спальне, и чувствовал, как вполне может столкнуться взглядом с глазами безумия в своей голове.
— Теперь ты чувствуешь, что есть реальность? — спросил Робин, тяжело дыша, сползая с него и откидываясь на подушке. Спросил ещё в одной своей самоуверенной, чуть насмешливой, циничной манере.
— Очевидно, — ответил Фрэнк, тоже переворачиваясь и натягивая пижаму.
— Теперь уснёшь? — спросил Донни, находя его руку.
Фрэнк не ответил.
Комментарий к 8
*Героиня романа М. Митчел «Унесённые ветром»
========== 9 ==========
Если Фрэнк задавался сам для себя вопросом, почему Донни так реагирует на него в постели, то Робин не задавался. Тот знал, почему он так реагирует на Фрэнка.
Фрэнк теоретически был в курсе того, что даже самая жаркая страсть склонна с годами затихать, видоизменяться в привязанность, благодарность, единомыслие в лучшем случае. В течение года, двух, трёх и далее, у кого как. Но между ними было совершенно иное, от чего Фрэнку иногда, по схожему восприятию действительности, казалось, что он словно в какой-то романтической макабрической идиллии в духе Тима Бёртона.
Одно время был период, когда он просто погрузился в переживание навязчивой идеи о том, что, вот-вот, и Робин его разлюбит, потеряет интерес, охладеет. Это случилось тогда, когда Мине исполнилось два года и Марша Норт, молодая студентка по обмену из Чехословакии, вынашивала Фрэнка-младшего, чьим биологическим отцом был сам Фрэнк.
Видимо, переживания из-за будущего отцовства, более острые, так как это касалось его лично, наложились на то, что Фрэнк уже провёл наедине с Миной достаточно долгий период в доме. А пара месяцев долгих командировок Донни сбили Фрэнка с толку, и тот вообразил, что вот он, столь унизительный период, когда он и Робин начали охладевать друг к другу.
Фрэнк, как обычно и в силу своего характера, переживающий всё где-то там, внутри, чтобы, как он считал, не донимать Робина излишними претензиями, из-за которых тот может посчитать его большим истериком, чем сам Фрэнк о себе думал, отыскивал симптомы и знамения. И, конечно же, находил. Потому что Робин, чутко реагируя на все смены настроения мужа, начинал наблюдать за ним, пытаясь отгадать, что за психованное переживание кроется в его золотой голове. Соответственно, чем дольше Робин его рассматривал, тем больше Фрэнк отмечал его насторожённость и, как он истолковывал, холодность. Так начинал обрастать снежный ком из недопонимания и недосказанности.
Сам же Робин, привыкший в большинстве своих поступков рубить сплеча, с Фрэнком как-то не успевал прибегнуть к этому методу. Ибо когда вдруг обнаруживал, что Эшли затаился и молчит уже несколько дней, что это не просто его расслабленное обычное состояние, а засада, из которой тот изучает симптоматику, он терял время на то, чтобы лихорадочно вспоминать: что, зачем и действительно ли он что-то совершил. Из-за чего Фрэнк, натянув свою ледяную корону, обливает его холодным подозревающим взором? Со временем Робин стал задавать вопрос «в чём дело, Фрэнк?» всё раньше и раньше, но гарантии, что Фрэнк одарит его ответом сразу же, как только у него спросить, — не было. Никакой.
