А оказывается, не знал нихера.

Так что, да, вот оно – охуевание. Вот она, чуть-чуть надломленная вселенная, вот здесь, по касательной – и не заметишь в общей паутине трещин. Но ощущается почему-то как контрольный – выстрел в лоб, удавка на шее.

Где-то между.

Они с Тянем живут в разных мирах. Существуют на полюсах. Между ними – сотни зияющих чернотой пропастей, тысячи миль ухабистых дорог, может быть, даже световые годы.

Шань никогда не поймет заебатых мажористых проблем Тяня, потому что Шань не жил в бесконечных квартирах-студиях с их бесконечными окнами в пол и бесконечным эхом, отраженным от пустых стен. Шань не знает, каково это – купаться в деньгах и не думать о них.

А Тянь не знает, каково это – о деньгах думать каждую секунду.

Вот только в том и проблема – последние недели Шань не думал о них каждую, мать ее, секунду. Он отвлекся. Он дал себя отвлечь. Тупые несбыточные мечты о группе, бессмысленный треп на четверых, Тянь с его «я здесь», и с новенькой гитарой в шкафчике, и с этими его, мать их, улыбками.

Идиотский спектакль с идиотским сценарием.

Хах.

Звучит, как описание уебской жизни Шаня.

– Нам ведь было так весело, – говорит Тянь.

– Разве не стоит это отпраздновать? – говорит Тянь.

– Сегодня великий день, – говорит Тянь.

– Наше выступление имело успех, – говорит Тянь.

Тянь говорит, говорит, говорит… Тянет это свое «малыш Мо» тупое, опять с этой своей улыбкой тупой в тридцать два, потому что заебись ему, блядь, весело ему, сука, было; потому что не его мир здесь рушится, не по его вселенной – финальная трещина, гильотиной по глотке.

И Шаню кажется – трещит что-то у него внутри.

Трещит – и ломается.

Ломается.

Ломается.

Бах.

И нет Шаня.

И закончился, мать его, Шань.

Мажористые детки с их мажористыми проблемами, с их тупыми несбыточными мечтами о группе, с их тупыми спектаклями, от которых им, сука, весело.

А Шаню раздраженным голосом хозяйки магазина по барабанным перепонкам:

– Я тебя рассчитаю.

И – как ушатом холодной воды, отрезвляющим, протыкающим внутренности ледяными иглами так, чтобы до сквозных пулевых. И Шань вспоминает – сценарий его распиздатой жизни тоже дохуя веселый, мажористые детки поржали бы.

И Шань позволил себя в это дерьмо втянуть?

Как позволил себя отвлечь?

И злость вспыхивает под ребрами. Отчаянная и усталая. Болюче-жгучая. Такая, что если на волю не выпустить – сожрет же изнутри, мразь, и не подавится.

И Шань ее выпускает.

Потому что Хэ Тянь не поймет.

Никогда не поймет.

Потому что жизни их – параллельные прямые, а даже Шань знает, что они нихуя не пересекаются. Только какого-то черта позволил себе об этом забыть.

– Каким боком меня касается ваше сраное веселье?! – орет он, и ломается, ломается, ломается.

Что-то ломается.

И внутри – и снаружи.

Можно клея накупить с запасом на пару вечностей – все равно нихуя не склеишь.

А Тянь в ответ замирает.

И широкая улыбка в ебучие тридцать два сползает с его лица, как восковая, и тащит за собой остатки веселья-счастья, и оставляет за собой что-то болезенное и растерянное, по-детски растерянное, будто не ждал, что Шань и правда может его послать.

И какого хера.

Какого ж, блядь, хера.

Пиздуй, Хэ Тянь. Веселись. Наслаждайся своим мажорским счастьем. Купайся в своих мажорских проблемах.

Оставь нищебродское, тебе непонятное – нищеброду.

Оставь дворовую шавку дальше гнить на улице.

Не надо давать шавке надежду на тепло и свет – у надежды есть одно херовое свойство.

Она прицельно добивает, когда не оправдывается.

Остановись, блядь.

Хэ Тянь.

Остановись.

И Шань отшвыривает от себя этот ебаный костюм, этот отпечаток спектакля, где сценарий не для Шаня написан, где он по случайности вмазался, не зная сюжета, не зная реплик, не зная, в какой пиздец оно его приведет.

И Шань уже сам не понимает, о том ли он спектакле, который они отыграли час-другой назад – или о том, который отыгрывали последние несколько недель.

Не то чтобы это так дохуя важно.

Что там, что там он – лишняя переменная. Персонаж, который не в тему. Актер, который и играть не умеет, и сценарий нихуя не знает.

– Не ходи за мной, – припечатывает Шань, резко, отрывисто и зло, так, чтобы точно ясно было – нихера он не шутит.

И, кажется, Хэ Тянь понимает.

Наконец-то, после всех этих сраных недель – понимает.

Потому что остается стоять, все еще немного по-детски потерянный, немного по-взрослому разрушенный. Но Шань запрещает себе на этом концентрироваться. Шаню похер. Шань вдруг вспоминает – ему свое бы вывезти, со своим бы разобраться, мажористый мальчик ему никогда в этом не поможет.

Потому что мажористый мальчик никогда не поймет.

Мажористому мальчику повеселиться бы – написать сценарий, отыграть спектакль. Втянуть в этот спектакль того, кто нихера не хотел быть втянут, и подергать его за ниточки, поиграться в сраного распиздатого кукловода.

И Шань разворачивается – и уходит.

Подальше от игр.

От спектаклей.

От сраного мажорского веселья, которое никогда не будет его весельем – в свой собственный спектакль, который ему жизнью расписан по актам пиздеца.

Шань уходит.

Никто не идет за ним следом.

Комментарий к спектакль (главе 324; Шань)

я не хотел

я сопротивлялся

оно само

на-коленке-за-полчаса, криво, косо и вот это все. может, потом снесу

надеюсь, ничьи глаза не пострадают

========== на равных (главе 328; Шань) ==========

Хэ Тяню хочется врезать.

Хочется размазать его холеную, идеальную рожу по полу.

Хочется стереть его из существования.

Из существования мира.

Из существования самого себя.

Стереть из собственной гребаной головы.

Хэ Тянь, размахивающий кредитками, расшвыривающийся громким, пафосным «сколько нужно? возьми» – это уже почти обыденность. Почти привычное.

Шань даже не особенно удивлен.

Раздражен, взбешен до пелены алой и кулаков судорожно сжатых – но нет, не удивлен.

Это же Хэ Тянь, мать его.

Идеальный, сука.

Расписанный по нотам.

Его бы играть на концертах для миллионов и миллионные овации отхватывать. Многомиллионную прибыль грести лопатой на пластинках, с него списанных.

Заебись стартап, чо.

Если бы Шань был музыкантом – он бы расписал Хэ Тяня чернилами по партитуре и сыграл его, а после стал бы очередным богатеньким мажорчиком. Мажорчиком Хэ Тяню под стать.

Но Шань не музыкант.

Шань не мажорчик.

Шань – никто.

И ничто.

Грязь под ногами.

Пятно на идеальных стенах квартиры-студии Хэ Тяня – окна-в-пол, пение-паркетных-досок, рвущая-кадык-тишина.

о д и н о ч е с т в о

Вот только так-то Хэ Тянь ведь не одинок. Только не Хэ Тянь, обожаемый всеми, совершенный до каждого гребаного ногтя, до каждого оскала, до каждого хриплого, выдохнутого к уху так близко, что почти жаром –

Рыжий.

Ры-жий.

Блядство.

Хэ Тяню хочется врезать.

Хочется размазать его холеную, идеальную рожу по полу.

Так, чтобы идеальность порушить хоть немного; так, чтобы трещинами пошла, как паутиной по вечности; так, чтобы развалять ее по бетонным стенам – чтобы реальнее стал, сука такая.

Чтобы самодовольное ублюдочное божество рухнуло с небес.

Чтобы понял, мать его – а то ведь он же не поймет; не та жизнь; параллельные вселенные; небо, где Хэ Тянь – божеством, параллельно земле, где Шань – простым смертным.

Чтобы стал похож на этого гребаного простого смертного – из тех, которые ногами по земле, которые ошибками по нутру, которые с долгами и проебами, которые не-совершенство.

Чтобы стать.

Ближе.

К нему.

б л я д ь

А потом Хэ Тянь говорит.

Хэ Тянь открывает свой гребаный рот.

– Мы так долго были вместе, а ты до сих пор не поборол свой комплекс неполноценности?