Шань – это ведь так, на поиграться со скуки да выбросить после, не глядя.

А кто-то вроде этой девушки…

Кто-то вроде нее.

Попросту.

Вписывается.

Не смотрится настолько абсурдно, что хочется разве что заржать.

В результате все, что Шаню остается – сжать кулак сильнее, но кожа не рвется.

Внутри него тоже ничего не рвется.

А если чувство вины начинает опять неприятно, болезненно копошиться под ребрами при взгляде на глаз Тяня – то и хуй с ним, в общем-то. Одним поводом чувствовать себя дерьмом больше. Одним меньше. Велико ли дело. У Шаня и так этих поводов дохуя да с горочкой.

Тяню его уебищая сратая забота нахрен не нужна.

И это, в общем-то, тоже правильно.

Тоже вписывается.

И на что вообще рассчитывал-то, Мо Гуань Шань, идиот ты эдакий? Зачем вообще было… Как ты себе представлял…

Блядь.

Но Шань ведь всегда знал, что места ему в этой картинке нет – так что все терпимо. В пределах нормы. Просто забылся на секунду – но ничего. Бывает.

Даже озлобленные облезлые псины иногда мечтают о своем псином рае.

Ну, или о своей псиной преисподней.

Мажористый ублюдок со своими ублюдскими замашками на преисподнюю смахивает куда больше.

И – какого хера?

Шань ведь не настолько больной мазохист, чтобы и впрямь о подобном мечтать.

Он просто идиот.

Клинический.

И это не лечится, ага.

Но, в целом, все поправимо. Нужно только ноги свои деревянные заставить тушу развернуть на сто восемьдесят – и пилить отсюда. Пиздовать дальше по своей уебищной руинной жизни.

И он правда пиздует.

Он успевает сделать шаг.

И второй.

И даже, кажется, третий.

А потом он слышит это.

Слышит громкое, оглушительное, уносящееся куда-то в стратосферу:

– Мо Гуань Шань!

И…

Бля-я-ядь.

Рефлексы срабатывают быстрее, чем информация успевает в полной мере добраться до мозга. И вот ноги уже несут его вперед. Быстрее и быстрее. И какого ж блядского хуя? Как этот уебок вообще его заметил? У него что, глаза на ебучем затылке?!

Но у Шаня не то чтобы есть долбаное время сейчас об этом думать.

Не тогда, когда Тянь что-то орет – и остается только огрызаться, что-то пиздеть внаглую, потому что хер там ему правду кто скажет. И бежать. Бежать. И легкие уже горят, захлебываются остаточным воздухом – хотя бегут ведь они всего ничего, но Шань отказывается признавать, что ожогами ему по изнанке не от сдохшей дыхалки и усталости.

Потому что Тянь уже притормаживает его, хватая за куртку.

Уже спрашивает, скалясь этим своим ехидным идеальным оскалом:

– Что у тебя в руке?

Шаню остается разве что вопль:

– Ебать!

И паника еще ему остается, треморно стелящаяся под кожей паника, та, которая остро сжимает сердечную мышцу, истерично мечущуюся, как в клетке.

И Тянь уже наваливается на него.

И они уже рушатся куда-то в кусты.

И Шань копошится, пытаясь вывернуться и спихнуть придурка с себя – но куда там, Тянь же тот еще хер амбалистый, попробуй с места сдвинуть, себя скорее о него расшибешь.

И Шань расшибает.

Раз за разом.

И физически, и ментально.

Черт.

Когда Тянь все-таки разжимает его кулак, находя там то, о чем успелось уже тысячу тысяч раз пиздецки пожалеть, Шань еще предпринимает отчаянную попытку все исправить:

– Это не тебе!

И звучит тупо, конечно, до пиздеца лживо, потому что Шань чувствует уже, как знакомые уродливые пятна покрывают щеки, как начинают гореть уши – и весь он к хуям горит, и остается только надеться, что когда это пламя потухнет, оно оставит от Шаня лишь горстку пепла.

Но хер там, конечно, ему настолько повезет.

И все это на практике выходит еще абсурднее, чем картинка в голове Шаня, и заржать бы, конечно – но ведь пиздецки не до смеха. И все их общение – тотальная абсолютная руина, и чему тут удивляться вообще?

Тут только бежать.

И бежать.

Вот только Тянь держит крепко – попробуй, нахуй, сбеги. Вот только ехидный оскал вдруг стекает с лица Тяня, оставляя за собой что-то уязвимое, открытое, а Шань, стоит ему лишь скользнуть взглядом и заметить изменения – тут же непроизвольно затихает.

И сердце все еще сбоит, но теперь уже как-то по-другому.

Не панически.

Не испуганно.

Затравленно как-то и, кажется, обреченно. Что-то вроде:

Вляпались мы с тобой, идиот клинический.

Увязли по макушку. Не вытащить.

Смирись.

Вот только Шань мириться нихуя не готов. Не готов – но все равно замирает, переставая сопротивляться, потому что Тянь смотрит на мятый пластырь завороженно, пленено, так, будто Шань ему не дешевый кусок дерьма вручил – а ключ ко всем сокровищам мира.

И он ведь совсем не смотрел так на тот пластырь, что ему пыталась вручить та девушка.

Рядом с ней он был совершенной глыбой льда с совершенной улыбкой, совершенной квартирой, совершенной жизнью.

А здесь, рядом с Шанем…

Здесь он вдруг кажется настоящим.

А ситуация, конечно же, все еще до пиздеца абсурдная, она все еще никаким боком не вписывается в картинку обыденности альтернативного мира Тяня – но в голове Шаня вдруг мелькает мимолетная дурацкая мысль, в которую почему вдруг очень хочется поверить.

Может, в этой абсурдности и есть весь смысл.

И если, когда Тянь наконец выдает одну из своих редких и искренних, широких улыбок, когда выдает свое дурацкое и сипловатое, едва не мурлычущее:

– Можно я тебя поцелую?

Если Шань на долю секунды – всего на гребаную долю секунды, – прежде чем себе ментально врезать, прежде чем вышибить из головы всякую ересь и задаться целью подбить Тяню и второй глаз.

Если он успевает коротко и оторопело подумать:

ага

…то Тяню об этой доле секунды совсем не обязательно знать.

Комментарий к доля секунды (главе 315; Шань)

гспдблд, я очень надеюсь, что не зря публикую и что эта ебанина правда кому-то хоть чуть-чуть интересна - не верю, но надеюсь, ага. и сорю тут

и спасибо огромное всем, что заглядывает в комментарии. мне очень-очень с ваших отзывов

========== спектакль (главе 324; Шань) ==========

Это осознание не должно быть таким внезапным. Оно ведь элементарное. Оно у Шаня прямиком под носом.

Хэ Тянь никогда не поймет.

Может быть, в его жизни есть какие-то свои заебатые мажорские проблемы. Те самые, которые вынуждают его заваливаться домой к Шаню с видом мученика, пережившего все вселенские виды пыток, которые вынуждают отрубаться за три секунды, завалившись трупом Шаню на кровать, которые вынуждают метаться во сне из-за кошмаров, пока Шань пытается его из этих кошмаров вытащить.

Но как Шань, блядь, может вытащить из кошмаров кого-то другого, если не в состоянии вытащить себя из своих собственных, оживших в реальности?

Хэ Тянь попросту.

Никогда.

Не поймет.

Его проблемы – заебатые и мажорские. У него нет стопки неоплаченных счетов на тумбочке у входной двери. У него нет старательно улыбающейся, усталой матери, которая тащит все на себе, даже если сама под тяжестью уже едва дышит. У него нет подработок, за которые цепляешься, потому что выживать как-то, нахрен, нужно.

Это уебки вроде Хэ Тяня выдают пафосное «не в деньгах счастье», потому что дохуя просто разбрасываться красивыми фразами, когда денег, в общем-то, дохуя.

Когда же за каждый юань сражаешься, как-то становится нихера не до пафоса.

Как-то становится кристально ясно, что счастье-то именно в деньгах, хули. Потому что деньги – это крыша над головой. Деньги – это еда на столе. Деньги – это спокойствие и здоровье матери, ее улыбка, не вымученная и заебанная, а искренняя, яркая, от вида которой жить хочется.

Деньги – это возможность не ломать себе голову каждую минуту, где эти гребаные деньги достать.

Хэ Тянь.

Никогда.

Не поймет.

Осознание не должно было привести Шаня в состояние такого тотального охуевания, потому что он же всегда знал, он думал, что знает…