Сейчас Тянь почти мечтает о том, чтобы его на регулярной основе избивали в какой-нибудь сраной подворотне, мечтает каждый день существовать, всю свою жизнь долбанную существовать так – измазанным гематомами, выпотрошенным переломами, только бы Рыжий всегда…

Всегда…

И.

Господи.

Какой же он мазохист.

Гребаный больной ублюдок.

И.

Господи.

Рыжий бы подбил ему и второй глаз.

Для симметрии.

Если бы услышал мысли Тяня.

И.

Господи.

Я не то чтобы сильно верующий.

Но готов уверовать.

Если ты сохранишь меня в этой секунде навечно.

Господи.

А потом Рыжий касается кончиками пальцев щеки Тяня, осторожно и бережно, так ласково, что под ребрами вспыхивает сверхновая, и больно, больно так, что о физической боли как-то окончательно забывается.

И Тянь тает.

Тает.

И подреберный океан – бесконечным потоком.

И пепельные города – на его дне с новым вдохом.

И соль жжет внутри. Жжет застаревшие рубцы и сколы. Слизывает гниль. И пепел. И кровавые реки, растворяя их в бесконечности океанских глубин.

Оставляя после себя что-то новое.

Что-то исцеленное.

Рыжий прикасается к нему – и Тянь уверен, что никакой медпункт ему не нужен. Что Рыжий способен что угодно в нем исцелить одним своим касанием.

И Тянь вжимается лицом Рыжему в ключицу сильнее, основательнее.

И Тянь жалеет только о том, что все же не додумался избить себя сам куда раньше – и радуется, что Рыжий его мыслей не слышит.

И Тянь сипит на выходе, цепляясь за все свое отчаянное, надломленное; цепляясь за отголоски жалости, которую он всегда презирал – на которую готов положить всю свою жизнь, как на эшафот, если это будет жалость Рыжего.

Если хотя бы так получится Рыжего к себе привязать.

Если хотя бы так Рыжий будет рядом.

Будет смотреть теплыми беспокойными глазами.

Будет касаться – и позволять касаться себя.

Просто.

Будет.

В пределах существования Тяня.

И Тянь такая мразь. И ублюдок больной. И мазохист гребаный. И давить на чувство вины Рыжего – самый хреновый вариант из возможных, Тянь знает, знает, он все это, блядь, знает.

И…

И он все равно шепчет:

– Если я ослепну…

немного умереть на выдохе

немного ожить на вдохе

– …что ты сделаешь для меня?

И, конечно же, это не всерьез.

Конечно же, это не всерьез.

Конечно же….

…лишиться зрения – но получить Рыжего в свое безраздельное владение?

Кто-то внутри скалится глумливо, щерится насмешливо; кто-то внутри твердит, что при таком раскладе грустно будет только от того, что он пылающего, яркого Рыжего никогда больше не увидит; не увидит его хмурых бровей, сведенных у переносицы и тепло-колючих взглядов, не утонет в этих взглядах больше никогда и никогда ими больше не прошибет себя навылет; не увидит его волосы-солнце, не обожжет себя ими в тысячный раз…

Грустно.

Но – в целом? В целом…

В целом – это все еще неплохая сделка, да, Хэ Тянь, больной ты ублюдок?

Тянь почти вздрагивает.

Почти.

И.

Господи.

Господи.

Он же от безумия, от тотального, абсолютного сумасшествия, кажется, в шаге. Носками кроссовок – над чернеющей пропастью. В выдохе от того, чтобы сорваться – и ухнуть вниз, и лететь, лететь вечность, безмолвно клича в пустоту. И удерживает его только…

Только…

Тянь вжимается сильнее Рыжему в шею, и радуется, радуется, блядь, что мыслей его Рыжий не слышит, не видит этого глумливого оскала, не улавливает этого насмешливого цоканья.

Достаточно того, что он уже услышал.

А в ответ на услышанное Рыжий молчит.

И молчит.

И где-то за их спинами день сменяется ночью, одна пора года сменяется другой. Там, за их спинами, истлевают века и эпохи, сменяются поколения.

Или, может, за спинами не проходит даже секунды.

Тянь не знает.

Все, что он знает – эта хватка Рыжего на его руке.

Все, что он знает – это плечо Рыжего, в которое можно ткнуться лицом.

Все, что он знает.

Это Рыжий.

Рыжий.

Рыжий…

– Я буду заботиться о тебе… – сипит знакомый хрипловатый голос на выдохе; немного сломлено, немного треморно; на стыке поколений и эпох.

И Тянь выдыхает тихо-тихо, и только тепло, в которое он зарывается сильнее, которым дышит-дышит-дышит дает ему знать, что это – реальность.

Что слова, бережно стучащиеся ему в истерящую сердечную мышцу – настоящие.

Рыжий его – боль.

Рыжий для него – забота.

И Тянь, конечно, мразь и больной ублюдок. Но…

Но Рыжий здесь.

Рыжий рядом.

И Тянь, балансируя на краю своей пропасти, просит без слов:

Держи меня, Рыжий.

Но Рыжий, кажется, слышит.

…потому что продолжает держать.

Комментарий к забота (главе 314; Тянь)

не знаю, насколько зря я это публикую - но не написать я не мог

опять здесь

опять засоряю кривым и с коленки

========== доля секунды (главе 315; Шань) ==========

Итак, это официально.

Мо Гуань Шань – идиот.

Клинический.

И такое уже не лечится.

Пальцы непроизвольно сжимаются в кулак так, что Шань чувствует полукружья коротких ногтей, впивающихся в ладонь. Ему кажется, кожа на костяшках сейчас натянется до предела и порвется, как пергаментная – что-то внутри порвется следом.

Разлезется по швам и оставит его, ошметочно-рваного, эти ошметки собирать.

Тупость какая.

Шань зависает всего на какую-то долю секунды. Какая-то доля секунды – но картинка вгрызается ему в память. Такая вот, очень правильная картинка. Картинка-совершенство. Картинка-обыденность, но до предела сочная обыденность. Обыденность из другого, альтернативного мира, где все люди как с обложки журналов, где всегда светит солнце, где нет бедности и несправедливости, нет обозленных облезлых псин, кидающихся на каждого из тех, кто подойдет слишком близко.

Псин, подобных Шаню.

Такая обыденность – она о жизни Тяня.

Тяня с его идеальным гребаным лицом, которое постоянно хочется разбить.

С его идеальной гребаной улыбкой, на которую какого-то хера все ведутся, не зная, какое мудачье за этой улыбкой скрывается.

С его идеальной гребаной квартирой, где окна в пол, где потолок чище, чем безоблачное летнее небо, где паркетные доски не знают, что такое царапины и сколы.

С его идеальной гребаной жизнью.

И в эту идеальную гребаную жизнь идеально вписалась бы девушка, стоящая сейчас перед Тянем и протягивающая ему пластырь. Девушка, которая улыбается идеальной смущенной улыбкой и скулы которой краснеют идеальным, самым очаровательным образом.

Шань не умеет краснеть идеально.

Или, блядь, очаровательно.

У него лицо обычно покрывается уродливыми красными пятнами, и уши горят так, будто их в камин швырнули, вместе с остальным Шанем, ага. Да весь он, сука, максимально далек от чего-то, что можно было бы назвать дохуя «очаровательным».

И это не должно никого ебать.

Ему самому абсолютно посрать – всегда было срать. И сейчас посрать тоже.

Просто…

Просто на какую-то долю секунды, всего лишь ебучую долю секунды, он представляет это, не контролируя происходящее. Представляет себя на месте этой девушки. Представляет себя, протягивающего Тяню пластырь. И, ладно, представить очаровательную, мать ее, улыбку на собственном лице он не может даже в своем воображении – мерзость какая, – но он мог бы буркнуть что-нибудь раздраженное.

Что-нибудь о…

Я убью тебя, если ты умрешь.

Или, может…

Ты хоть до вечера доживи, придурок.

Вот только это же не сработает.

Вот только проблема в том, что стоит Шаню насильно впихнуть самого себя в эту картинку – и вся ее правильность, все ее совершенство рушится. Рушится ее сочная обыденность, обыденность того альтернативного мира, которому принадлежит Тянь. Которому никогда не будет принадлежать Шань.

И Шань вдруг чувствует острую, почти жизненно необходимую потребность заржать – но смех лишь безвыходно пузырится в гортани, застревает где-то в районе трахеи. Ни протолкнуть. Ни сглотнуть.