А потом Хэ Тянь вдруг – здесь.

Хэ Тянь чуть щурится.

Хэ Тянь облизывается гребаным довольным котом.

Хэ Тянь что-то говорит о мечтах – но Шань едва ли его слышит, едва ли слышит вообще хоть что-то за мощными взрывами в своей долбаной грудине.

А потом Хэ Тянь одной ебучей рукой поднимает его – потому что, конечно.

Ну конечно же, блядь.

У Хэ Тяня на каждый хороший поступок – проеб.

На каждый проеб – хороший поступок.

Сраное равновесие.

Наверное, если он однажды подряд два раза что-то хорошее сделает – весь ебучий мир рухнет карточным домиком.

И Шань в этот раз даже почти не сопротивляется.

Почти.

Шань только бурчит что-то, и это что-то какого-то хера совсем не звучит так взбешенно и яростно, как хотелось бы; Шань только куртку на голову натягивает, чувствуя, как полыхают уши, и лицо, и весь он – полыхает, и пытаясь спрятаться, спрятаться, вот только хер там от Хэ Тяня спрячешься; Шань только бурчит Хэ Тяню куда-то в макушку – «тупая псина», и не столько слышит, сколько ощущает мягкую вибрацию ответного смеха.

А перед глазами против воли – улыбка.

Но не та стеклянно-ублюдочная.

Не та, которую хочется разбить и проверить, есть ли за ней вообще хоть что-нибудь.

Шаню кажется, он знает, что скрывается за этой улыбкой, редкой и убивающе-мягкой – там пульсирует то уязвимое и доверчиво подставленное, что разбивать совсем не хочется.

Блядь.

И за ребрами вдруг становится тихо-тихо, временное перемирие, военные действия приостановлены; только сердце колотится отчаянно, истерично, отсчитывает ударами секунды до ядерного взрыва, и Шань утыкается носом Хэ Тяню в макушку, пока тот продолжает его нести, и думает:

ну и хер с тем, что с этим пиздюком что-то не так

А потом – добивает себя мысленно. Бах. Ядерный взрыв за ребрами.

…только пусть его никогда не отпустит

Комментарий к что-то не так (главе 308; Шань)

вроде по главе, а вроде и нет, и черт знает, что это вообще за огрызок

просто с запозданием накрыло и я опять засоряю, да

========== сбереги (главе 310; Тянь) ==========

Весь его мир рушится.

Все, что он знал – рушится.

Все, во что когда-либо верил.

Рушится.

Рушится.

Рушится.

И он сам рушится.

Обрушивается на колени и прижимает к себе комок меха, чувствуя, как его несмело и едва уловимо – но знакомо, так, сука, знакомо, – лижут мягким сухим языком куда-то в щеку.

И Тяню бы изоленту, чтобы склеить себя.

Чтобы не развалиться сейчас на куски.

Чтобы создать привычную видимость целостности, пока там, за этой видимостью, за призрачной оболочкой – мили и мили обломков, оставшихся от старых, разоренных войной миров.

Вот только изоленты нет.

И он разваливается.

Разваливается.

И он думает только о том, как бы не придавить осыпающимися обломками щенка в своих руках. Вот только это уже не щенок.

Это пес.

Старый, верный, преданный пес, у которого хвост принимается слабо, но счастливо дергаться из стороны в сторону, когда Тянь прижимает его к себе – и где-то внутри поднимается иррациональная, глупая надежда, что и он тоже помнит. Помнит.

Пес, которому осталось всего несколько дней.

От осознания этого еще один изрядный кусок отламывается от Тяня и ухает куда-то в бездну.

Его руки судорожно прижимают комок шерсти к себе ближе. Еще ближе.

Слышится жалобный скулеж, и это приводит в себя лучше оплеухи, заставляя немного ослабить стальные объятия. Заставляя слегка отстраниться, на считанные доли дюйма, чтобы заглянуть в лохматую морду. Чтобы заглянуть в черные глаза-бусины, которые у Тяня на подкорке выжжены.

И вдруг он снова ребенок.

И вдруг он снова там, сносимый быстрым сильным течением.

И вдруг его руки снова тянутся туда, к светлой шерсти, пока чужие-родные-знакомые руки тянутся к нему самому.

И он снова – комок дрожи и страха, и леденящий холод целует его под кожей, выводя узоры по изнанке, как по стеклу. И Тянь цепляется, цепляется за светлый мех, цепляется за штанину брата, цепляется за прошибающий до костей ужас. И он опять – дрожь. Но совсем не от холода.

И он глотает соль.

И он просит.

Он умоляет.

Он смотрит на того, кто всегда был кумиром. Иконой. Личным божеством.

И божество говорит:

– Закопал.

И божество вдруг превращается в личного беса, открывающего врата в ад и насильно туда швыряющего.

Тянь моргает.

Вздрагивает.

Перед ним щенок – не щенок, напоминает Тянь себе через силу. И он сам больше не ребенок. И в квартире тепло, вообще-то, и дрожать ему не из-за чего, ему ведь не холодно, совсем не холодно.

Он ведь вовсе давно позабыл, что такое страх.

Годами себя убеждал, что позабыл.

И сейчас Тянь может убедить себя, что это не тот самый пес. Ведь столько лет прошло. Слишком много лет. Это может быть другая собака. Это может быть всего лишь совпадение. Случайность. Обман. Тщательно выстроенный братом план. Это может быть…

Тянь заглядывает в глаза-бусины.

И знает – нет, не может быть. Ведь эти глаза-бусины.

Ему.

В подкорке.

Выжжены.

И он зарывается пальцами в светлую теплую шерсть, и он держится, держится, и он ищет в этом свое заземление, ищет вещественное доказательство того, что все это происходит на самом деле, что это не сон, не какой-то ебанутый трип.

И в голове его – пульсирует и бьется одно-единственное слово. Резонирует со стуком изгнившего до наискось сердца. Эхом разносится в пустоте разрушенных войнами внутренностей.

Закопал.

Закопал.

закопал закопалзакопал

И Тянь не может. И он утыкается носом в шерсть, в тепло-тепло-тепло. И ему вдруг хочется другого тепла, рыжего, яркого. Ему хочется к этому рыжему пламени, хочется в это рыжее пламя, чтобы сгореть, сгореть до-ебучего-тла.

Весь его мир рушится.

Все, что он знал – рушится.

Все, во что верил.

Рушится.

Рушится.

Рушится.

И ему хочется уткнуться в острую ключицу и попросить.

Держи меня, Рыжий.

Потому что в этом рушащемся мире, в этой ебаной локальной личной катастрофе, которая не оставит после себя ничего от того, что Тянь выстраивал для себя годами, ничего от того, что Тянь выстраивал из себя.

Это остается его последней константой.

Надежной.

Нерушимой.

Маяк посреди бушующего моря.

Рыжий обматерит, и пошлет, и зашипит разъяренным уличным котом.

Но.

Рыжий.

Удержит.

Потому что всегда держит. Потому что всегда оказывается рядом, когда Тяню это нужно, не давая провалиться за край пропасти, у которой Тянь так часто балансирует.

Но сейчас его нет.

Его нет.

А так хочется, чтобы был. Так отчаянно хочется протянуть руку – и…

И рука сталкивается только с теплой мягкой шерстью. А в голове резонирует. Бьется и пульсирует.

закопал

закопал

закопал…

…не закопал

Истеричный залп орудий прерывается тихим, но весомым. Тотальным. Неотвратимым.

не закопал, Хэ Тянь

И почему-то у этого весомого и неотвратимого – голос Рыжего. Тепло Рыжего. И оно под ребрами колется иглами – больно, но нежно. Как войти с морозной улицы в тихий уютный дом.

И Рыжего нет – но он здесь.

Здесь.

Всегда – здесь, в диафрагме.

Весомо.

Тотально.

Неотвратимо.

И Тянь годами убеждал себя, что разучился бояться – вот только нихрена же. Нихрена. Ему страшно, до трясущихся поджилок, до тошноты, до абсолютного внутреннего разрушения страшно. Страшно потерять. Разбить. Страшно не удержать и не сберечь.

Страшно, что вот это, такое ценное, солнечно-рыжее, теплое, яростное, в руки его попавшее – в этих самых ебучих руках никогда не будет в безопасности.

Тянь годами пытался стать сильнее.

Годами ковал себя из стали, чтобы однажды иметь возможность защитить.

Потому что тогда, годы назад, он не защитил. Тогда он был беспомощным, слабым, жалким. Ни на что не способным. И брат преподал ему важный жестокий урок, который Тянь никогда не забывал.