Ловит ртом рваные безрезультатные вдохи, ледяной морозный воздух жжёт повреждённую слизью глотку, по подбородку стекает окровавленная слюна. Не сдерживает болезненного стона, когда обожжённую руку кусает спиртом антисептик, машинально пытается вырвать ладонь, но хватка на запястье крепкая, как и всегда. Жмурится, смаргивая с глаз выступившую от боли соль, дышит рвано, чувствуя, что воздуха всё равно не хватает, а в груди свистит с каждым вздохом — слепо касается горла, то ли машинально, будто это может как-то помочь, то ли действительно показывая, что болит вот здесь. Дрожащие негнущиеся от холода пальцы нащупывают на шее что-то скользкое, похожее на мелкие наросты, оно шевелится от прикосновения, Итана бесконтрольно передёргивает от захлёстывающего чувства мерзости и отвращения. Горячие шершавые пальцы, уже без перчаток, ловят панически трясущуюся ладонь у горла, быстрым движением сдирают живые чёрные наросты, и тот не сдерживает болезненного стона. Шею заливает прохладный антисептик, спирт невыносимо щиплет кожу, мгновенно запуская регенерацию, но боль послушно прячется за мягким прикосновением шершавых от мозолей подушечек к разодранной до крови щеке. Секунда, и спиртосодержащая жидкость неожиданно заливает лицо, попадая в нос, глаза и рот, от неожиданности Итан заглатывает немного, чувствуя разливающийся по языку пряный вкус трав и ужасающую боль в прожжённой глотке, фыркает, отплёвывается и пытается отбиться, отвернуться, морщится недовольно, но сильная хватка крепко держит у основания горла. Спирт сохнет быстро, охлаждая и так напрочь замёрзшее тело, но этот кратковременный холод тут же сменяется нездоровым жаром, закипающим под кожей в местах регенерации тканей — Итан ужасается от понимания, что горит буквально весь. Жжёт глаза, скулы и щёки, глотку внутри и шею снаружи. От контраста ощущений его начинает бить крупная дрожь, дышит всё ещё трудно, с просвистом где-то на уровне лёгких.
Сильный рывок мгновенно разрывает рубашку, выдирая пуговицы и оголяя грудь, которую, оказывается, глубоко прожгло слизью с колбы — кожи касается горячая шершавая ладонь, болезненно отрывая что-то маленькое и живое, извивающееся в пальцах, присосавшееся к тонкой бледной коже на рёбрах. Ожоги заливает антисептик, и раны медленно, но неумолимо затягиваются, сращивая обратно ткани и мышцы, позволяя наконец сделать глубокий успокоенный вздох. Легче.
Но всё ещё слишком холодно. Его продолжает невыносимо колотить, горячие руки на отчаянно ледяной коже делают лишь хуже, возводя контраст нездорового жара под рёбрами и морозного воздуха в абсолют, мокрая одежда облепляет тело и скрадывает последнее тепло, совсем не давая согреться. Ледяной металл протезов бьёт холодом прямо в обломанные кости, ощущения, как при отколотом зубе, только сильнее раз эдак в сто. Его тянут за плечи, с трудом заставляя сесть, быстрым движением снимая тяжёлую пропитанную ледяной водой куртку и отбрасывая уже непригодную ни к чему повреждённую слизью и грязным потоком одежду куда-то в сторону, вместо этого накрывая тёплым сухим плащом. Итан рвано выдыхает, впитывая, как губка, чужой согревающий жар, промаргивается болезненно, взор мутно плывёт, словно он всё ещё под беспощадно холодной водной толщей.
Кажется, его безуспешно пытаются поднять на ноги за плечи. Сильные пальцы едва ощутимо касаются окровавленного колена, разодранного острыми зубами чего-то огромного в воде, над ухом вдруг раздаётся раздражённое цоканье. И почему-то Итану от этого становится так нестерпимо смешно, что его начинает бить отчаянный истерический смех, тихий и хриплый, болезненно сжимающий отбитые в речном водовороте рёбра, лишь острые плечи безудержно содрогаются, прыгают бесконтрольно под горячими руками. Ещё бы, «не лезь в воду, Итан», а он полез, пусть и ненароком, искупался в ледяной проруби во славу местной святоши, чуть не покормив собою же аквариумных рыбок-переростков, вот ведь умора! «Какой же ты беспечный дурак, папаша!» — вот-вот должно прозвучать — и будет сейчас чистой правдой. Но вместо болезненных шпилек шершавая ладонь широким жестом проводит вниз по затылку до шеи, пальцы зарываются в мокрые белобрысые волосы, чуть царапая холодную кожу короткими ногтями, успокаивая и сводя на нет с минуты на минуту грозящий начаться панический припадок. Судорога, болезненно сводящая живот, отпускает, позволяя рвано выдохнуть куда-то в горячие ключицы и расслабиться в подхвативших под спину и колени сильных руках. Перед мутным медленно регенерирующим после контакта со слизью взором мелькает жёлтое пятно колбы, пальцы обессиленно сжимаются на матовом поеденном стекле.
— So frostig{?}[(нем.) такой замёрзший.], — хрипло выдыхает Карл, горькое пропитанное табачными смолами дыхание горячо лижет щёку.
Итан чувствует, как жёсткая щетина царапает кожу на лице, как шершавые губы касаются его горящего огнём лба. Льнёт к прикосновениям открыто и благодарно, машинально и бесконтрольно ища спасение и защиту, а главное, тепло. Его всё ещё отчаянно морозит, под рёбрами горят обожжённые грязной водой лёгкие, не сдерживает порыва сжать слишком медленно регенерирующие пальцы на колбе до побелевших костяшек в попытке успокоиться. Горячая ладонь гладит по острым лопаткам сквозь плотную изношенную ткань плаща, и сильный рывок поднимает Итана в воздух, руки прижимают к тёплой груди. Пружинка кантера на цепочке тихо звенит, ударяясь об истёртый жетон.
— Ого, — фыркает Карл беззлобно. — Ты чертовски лёгкий.
Хочет возразить, вырваться из крепкой согревающей хватки, встать на ноги и идти самостоятельно, совсем он, что ли, боевой дух растерял — лишь тихо-тихо мычит в горячую шею, елозя кончиком холодного носа по коже, пропахшей горьким машинным маслом и солёным потом. В ответ лишь раззадорено хмыкают.
— Тише ты, — пальцы крепче, но всё так же безболезненно перехватывают и впиваются в мокрую ткань, удерживая на руках. — Далеко на одной ноге не упрыгаешь. — И добавляет через десяток широких шагов, чуть чувствуя, что ноша в руках притихла: — Итан? Не отключайся.
Он тихо мычит в ответ, с трудом напрягая ноющие связки, звук голоса, неприятно вибрируя в гортани, мелкой дрожью отдаёт в хребет. Так хочется прикрыть глаза, успокоено выдохнуть, отдаться сжирающему внутренности нездоровому жару и выворачивающему суставы ледяному холоду, от которого сводит болезненно сжатые на колбе заледеневшие пальцы. Прикрыть глаза и упасть в темноту наконец-то наступивших спокойствия и безопасности, накрывающих подобно ледяной волне — но затапливающие ощущения приятные, сладкие даже, буквально до мягкой дрожи, и даже не хочет думать, что неуместные, что не должно быть подобного рядом с одним из этих. Хмурится задумчиво, когда жёсткая щетина снова царапает лоб, кожи шершаво касается влажное горячее дыхание. Вновь утыкается холодным носом в шею в попытке спрятаться от дневного рассеянного света пасмурно-серого неба, машинально и абсолютно без задней мысли облизывая губы, чувствуя горчащую соль самым кончиком языка и то, как неожиданно вздрагивает и замирает Карл.
Глубокое озлобленное рычание заставляет Итана испуганно распахнуть глаза и напряжённо застыть в чужих крепких руках, сердце сбивается и уходит в бешеный ритм, напрочь прогоняя весь сон — в ожидании злости и агрессии на его непозволительное поведение. Сжимается весь и поднимает взгляд на заросшее щетиной лицо, в белёсых глазах плещется звериная ярость — но направлена она куда-то вперёд, не на него. Мгновение, и Итан замечает: в темнеющем дверном проёме одного из хлипких деревенских домов сверкают несколько пар ликаньих глаз. Силуэты липнут друг к другу, жмутся к земле испуганно, звериные движения резкие, но полные страха и подобострастия, оборотни и носа не кажут на свет.
Итан тянется машинально дрожащей некрепкой рукой к поясу джинсов, надеясь достать из-за спины пистолет, напрочь забыв, что всё его оружие смыло грязным ледяным потоком. Карл жмётся шершавой щекой к горящему лбу, заставляя того вздрогнуть и поднять на себя усталый мутный взгляд.
— Тише, — шепчет мягко, сильнее прижимая ценную ношу к груди. — Они ничто. Я рядом.
