На сей раз боль пронзила всё тело брамина, и он согнулся пополам после меткого удара в пах.
— Неблагодарный засранец, — прохрипел Чанакья.
— Что у вас случилось? — недовольно спросил Девдас, завозившись на своей подстилке из гнилой соломы и протирая заспанные глаза.
— Мне показалось, будто враг напал, — кое-как выдавил Чандрагупта. — Но уже всё в порядке, я понял, что ошибся.
Взглянув на скрюченного Чанакью, продолжающего инстинктивно прикрывать одной рукой пах, а второй зажимать кровоточащий порез на ноге, Девдас по-разбойничьи ухмыльнулся.
— Ага, — весело ответил он, — ну, желаю удачи. Развлекайтесь, — он снова завалился на своё нехитрое ложе, отвернулся к стене и захрапел.
Комментарий к Часть 13. Чанакья теряет самообладание * Моё сокровище (хинди)
====== Часть 14. Душевная рана Селевка ======
— Я вёл себя недопустимо, за что прошу прощения. Такого больше не повторится.
Это было первое, что услышал Чандрагупта, едва открыв глаза с первыми рассветными лучами. События прошедшей ночи вспоминались с трудом, в голове царил хаос, однако голос Чанакьи, полный интонаций сожаления, вернул юношу в тот миг, когда он с размаху воткнул лезвие в ногу брамина. Чандрагупта медленно повернул голову. Чанакья сидел рядом, но даже пальцем к нему не прикасался, глядя на своего ученика с грустью и стыдом.
Чандрагупта приподнялся на матраце, отерев заспанное лицо тыльной стороной ладони.
— Давайте забудем, ачарья, — неохотно пробормотал он. — Просто забудем — и всё.
— Увы, нам придётся поговорить, — Чанакья покосился на Махишу и остальных узников, сбившихся в кучу в другой части колодца и о чём-то тихо перешёптывавшихся между собой.
Их взгляды, направленные в сторону Чанакьи и Чандрагупты, были полны злорадства. Только маленький Индра по-прежнему тихо сидел в своей нише, подтянув колени к подбородку и завернувшись в тёплую накидку, которую Чандрагупта недавно выпросил у Селевка.
— Все четверо уже знают о нашей размолвке от Девдаса, но я не хочу, чтобы они исполнились грязных мыслей. Даже если не можешь меня простить, хотя бы сделай вид, иначе тебе не миновать домогательств. Для них ты по-прежнему — девица, и если ты не принадлежишь мне, они начнут считать, что ты обязан выбрать кого-то другого. Или всех четверых, понимаешь? Судьба посмеялась над тобой, дав тебе такое стройное тело и нежное лицо! Да, когда-нибудь, если повезёт, ты обрастёшь щетиной и приобретёшь мужественный вид, но это случится не раньше, чем через пару лет, если вообще случится, а до того времени тебе придётся быть очень осторожным с такими, как Девдас.
— Меня тошнит от всего этого, ачарья, — безжизненно обронил Чандрагупта. — Мне противны и они, и я сам себе мерзок. Почему я не могу просто приказать своему телу слушаться, и чтобы оно действительно слушалось? — с отчаянием спросил он. — Почему когда я приказываю шее повернуть влево, она поворачивает, и ноги идут, куда надо, и руки поднимаются и опускаются по моей воле, но сердце, — Чандрагупта ударил себя кулаком в грудь, — творит бхут весть что! Я не могу приказать ему перестать любить кого-то. Или презирать. Или ненавидеть. Я не могу заставить себя прекратить испытывать желание, измучившее меня. Отчего, находясь в своём теле, я не хозяин себе самому?!
Чандрагупта поднял глаза на Чанакью, и брамин замер, увидев, сколько страдания сейчас написано на лице его ученика, однако он не успел ответить ничего утешительного.
— Ачарья, ваша рана сочится, — неожиданно перевёл Чандрагупта разговор на другое, указав кивком на бедро Чанакьи, где расплывалось поверх оранжевой ткани красное пятно.
— Знаю, — коротко и жёстко отозвался тот. — Как и моё сердце, поверь.
— Я бы сказал, что сожалею, но это будет ложью. Вам не стоило трогать меня. Моя рука ударила вас раньше, чем я успел обдумать свои действия, но даже если бы у меня осталось время на раздумья, я сделал бы то же самое. Как и с Селевком… Он не стал признаваться, и я не рискнул сказать правду, но это я его ударил, вы угадали. Как и вам, я не мог дать ему то, чего он хотел.
Чанакья прикрыл глаза трясущейся рукой. На душе стало невыразимо гадко. У брамина уже не осталось сил делать вид, будто с ним всё в порядке.
— Сообщите Селевку рецепт снадобья, чтобы лекари Таксилы приготовили его, и попросите побольше чистых повязок, — посоветовал Чандрагупта. — Иначе вам не избежать нагноения.
— Да. Непременно.
— Если хотите, чтобы я простил, — Чандра сделал небольшую паузу, а потом весомо добавил, — вместе со снадобьем для себя попросите средство и для меня. То, которым вы исправно поили меня прежде, чем мы оба загремели в Карт. Хочу, чтобы моё тело снова уснуло.
Чанакья вскочил, но тут же, опомнившись, снова сел на место.
— Опять?! — яростно зашипел он. — Чандра, мы уже говорили об этом: его можно принимать на протяжении двадцати восьми ахоратра, но не дольше!
— Однако необходимый перерыв в пятнадцать ахоратра давно миновал, и моё тело пробудилось. Пора усыпить его во второй раз.
— Чандра, — Чанакья протянул руку и почти коснулся плеча Чандрагупты, но вовремя отдёрнул ладонь, поняв, что касаться юноши сейчас не стоит, — ты совершаешь ошибку! Твоё разочарование в жизни — временно. Однажды ты встретишь кого-то, достойного тебя, и с этим человеком обретёшь счастье. Так зачем приносить себя в жертву только по той причине, что первая любовь оказалась иллюзорной?
— Она была не иллюзорной! — гневно прорычал юноша, мигом утратив бесстрастие. — Её сломали и растоптали! Сначала я сам по глупости, которой себе никогда не прощу. Потом вмешался Селевк, горевший жаждой мести и написавший то лживое письмо самраджу якобы от моего имени. А окончательно разорвал последние нити снова я, связавшись с вами и начав войну! Теперь мне никогда не обрести прощение. На выжженной земле не вырастает ничего. А если так, то я не позволю, чтобы хоть кто-то прикасался ко мне! Моё тело умрёт для любви. Если придётся пить зелье, отсчитывая дни и делая перерывы, чтобы не отупеть и не утратить физическую силу, я так и поступлю.
— И снова я повторю, что ты совершаешь ошибку. Я бы не сделал тебе ничего дурного, — с невероятной горечью вдруг заговорил Чанакья. Его голос был еле слышен. — Забыв о себе, я бы дарил тебе наслаждение, исполняя любые твои прихоти. Ты не понимаешь всей ценности того, что я, возможно, слишком грубо и внезапно предложил. Я ничего не требовал, я просил. А ещё хотел сказать, что длительное время могут быть счастливы лишь те, кто подобен друг другу. Мы похожи. Я редко говорю правду, но и ты тоже. Я считаю, что намного умнее прочих, а потому достоин лучшей жизни. Я заслуживаю большего, чем быть рядовым брамином при дворе взбалмошного Амбхираджа. Я заслужил место главного советника при гораздо более могущественном царе. И ты умный и талантливый. Тебе тоже нельзя прозябать в бедности. Ты обязан сидеть на престоле! Вместе мы бы горы свернули. И если так вышло, что тебе приятны мужские ласки, почему не взять их от меня — того, кто так на тебя похож? Я бы дарил тебе всё, что попросишь. Если бы ты, закрыв глаза, думал о ком-то другом, я бы вытерпел и это. Я согласен на любые условия, неужели не понимаешь? Я не такой, как Селевк или Дхана Нанд. Они оба просто играли тобой, подавляли и использовали! Оставшись со мной, ты бы диктовал условия, а я бы исполнял их. Надеюсь, хоть сейчас ты понял меня правильно?
Некоторое время царила тишина, а потом послышался голос Чандрагупты, спокойно повторивший то, что уже было сказано ранее:
— Дайте мне снадобье, ачарья. Может, тогда я вас прощу. Если не дадите — умру с ненавистью к вам, ибо вы гнусно солгали насчёт отцовской любви, а ведь я вам поначалу поверил! Но даже это оказалось ложью.
Уняв боль в сердце, Чанакья встал и отправился рыться в мешке, чтобы найти письменные принадлежности, присланные некоторое время тому назад Селевком. После выдвинутых Чандрагуптой условий выбора не оставалось. Чанакья желал получить прощение любой ценой. Он написал Селевку подробный рецепт сразу двух снадобий, попросив приготовить их оба как можно скорее.
