— Живой? Помер?
— Не, живой. И второй дышит.
— Жаль. Если б хоть один помер, мы бы наелись. А теперь ещё и их кормить.
— Заткнись! Совсем из ума выжил?! Парнишка молодой. Такому ещё жить да жить.
— Да знаю! — огрызнулся первый собеседник. — Просто жрать хочу так, что скоро собственную руку съем.
К его распухшим губам кто-то приложил мокрую тряпку, пахнущую плесенью, и выдавил ему в рот несколько капель затхлой воды. Было противно, но жажда мучила сильнее, и он покорно проглотил воду.
— Брамину тоже губы смочи, — проговорил третий голос. — Глядишь, очухается, если, падая, кости не переломал.
Чандрагупта застонал, пытаясь спросить, где он, но язык не повиновался. Однако незнакомцы всё поняли.
— Ты в Карте, парень, — услышал он голос над ухом. — В заброшенном колодце, куда наместник Таксилы отправляет умирать злейших врагов. Мы тут давно, лет семь, наверное, а теперь и ты попал. Тоже торчать будешь до смерти, ибо отсюда выхода нет.
Его слова почти не доходили до сознания Чандрагупты. Мир взорвался, и его заполнила сплошная боль. «Дхана, — подумал он, вспоминая вперемешку события последних часов своей жизни, — почему ты не убил меня? Нет, не слушай, я сам виноват. Надо было сдаться тебе ещё там, в тоннеле… Надо было…»
Сознание словно смыло океанской волной.
====== Часть 12. Тягостное признание ======
Перейдя полуразрушенный мост, Дхана Нанд бесстрастно наблюдал за тем, как полыхает второй по изяществу и великолепию дворец Магадхи, выстроенный много лет назад в честь рождения царевны Дурдхары. Когда огонь, наконец, унялся, император дал приказ обыскать руины, и воины довольно быстро нашли четыре обгоревших тела. На одном из мертвецов были надеты чётки брамина, на втором — женские украшения, на груди третьего обнаружили полурасплавленный, утративший первоначальную форму, но всё равно узнаваемый браслет.
Его и принесли царю вместе с остальными вещами погибших. Превозмогая слабость и жалящую боль в сердце, Дхана Нанд заставил себя проглотить ком в горле, изобразил широкую улыбку и постарался убедить собравшихся, да и себя заодно, будто торжествует победу. На самом деле менее всего ему хотелось радоваться. Он бы с удовольствием сбежал в джунгли, зарылся под баньяновые листья и выл, свернувшись клубком. Но этого делать было ни в коем случае нельзя. Даже если разум окончательно рухнул, а тело доживает последние мгновения, высокое положение обязывает улыбаться, словно царь Магадхи счастливее самого Индрадэва.
Спектакль удался на славу. Никто не усомнился в том, что Дхана Нанд — жестокое чудовище, способное сжечь врагов заживо, а потом без малейших признаков сострадания праздновать чужую смерть. Даже Ракшас поверил, а уж его цепкий взгляд обмануть было труднее всего.
Выпоров Джагат Джалу на глазах у всех, освободив его от должности управляющего Параспурой и пообещав ему, что он будет в следующий раз казнён, если хоть кто-то из его семьи снова посмеет причинить вред Магадхе, Дхана Нанд приказал развернуть коней в сторону Паталипутры. Сидя в колеснице, император не отнимал ладонь от груди. Там, под царскими доспехами был тщательно спрятан опалённый пламенем браслет.
Плотно зажмурившись, чтобы не позволить ни единой слезе выкатиться из-под век, Дхана Нанд думал о том, что никогда больше не увидит того, кто причинил ему столько страданий. «Всё-таки я его убил, — думал царь. — Он мёртв. И больше никогда…» — мысль оборвалась.
По-прежнему хотелось скрыться в горах или в лесу и не выходить оттуда много дней подряд, но он знал: нельзя позволить себе такую роскошь. Следует помочь Дайме пережить страшную весть о гибели сына, необходимо организовать достойные похороны Бхадрасала и Говишанаки, утешить Дурдхару, пережившую плен. Для этого нужны силы, которые нельзя растрачивать впустую.
К счастью, успокаивать сестру надобности не было. По внешнему виду Дурдхары Дхана Нанд сразу понял: с ней обращались достойно. Она не подверглась насилию. От Чандрагупты другого император и не ждал. Да, этот парень, как ни горько признавать, оказался лживым предателем, низким развратником, но он никогда не причинил бы страдание женщине и не позволил никому другому, пока он рядом, поступить так, Дхана Нанд даже не сомневался в этом.
Время проходило, словно в тягостном тумане. Дхана Нанд почти ничего не чувствовал, стоя рядом с погребальными кострами, где сгорали тела Гови и Бхадрасала. Рыдания Даймы доносились, словно из невообразимой дали. Мир стал нереальным. Ощущался только браслет, плотно прижатый уже не доспехами, а массивным рубиновым ожерельем к обнажённой груди. Казалось, браслет раскалился от огня погребальных костров и вот-вот выжжет на его теле клеймо, но Дхана Нанд напоминал себе: это лишь иллюзия. Великий император держался из последних сил. Из-под изнанки видимого мира выползала зримая лишь ему леденящая душу тьма, которую было не остановить никакими мантрами, пуджами или благовониями. Дхана Нанд догадывался, что очередной жуткий приступ, один из тех, что терзали его с раннего детства, не заставит себя долго ждать, но усилием воли он оттягивал собственное падение в бездну, мысленно сжимая боль в тугой комок и пряча внутри себя.
Рассудок покинул его на третий день после похорон. Утром Дхана Нанд долго говорил с Дурдхарой, пришедшей посоветоваться, с чего лучше начать восстановление Хава Мехел, чтобы новый дворец стал лучше прежнего, затем император пригласил строителей, выслушал донесение шпионов, в очередной раз утешил плачущую Дайму…
В сумерках, когда аматья Ракшас вошёл в опустевшую сабху, он вдруг обнаружил своего повелителя сидящим на ступеньках перед троном. Дхана Нанд мерно раскачивался взад-вперёд, вцепившись руками в растрёпанные волосы. Развязанный тюрбан валялся рядом. Верхняя накидка тоже. Исцарапанную грудь закрывало только ожерелье из рубинов.
Поняв, что дела плохи, аматья метнулся к царю и по уже сложившейся привычке уложил его голову к себе на колени. Дхана Нанд тяжело завалился набок, дрожа. Его глаза были широко распахнуты, но советник Картикея мог поклясться: император сейчас совершенно ничего не видит.
— Я убил его, — повторял он, — убил, убил!
— О ком вы так переживаете, Величайший? — спрашивал Ракшас в волнении. — Чья смерть беспокоит вас?
Ответа не последовало.
Непереносимо страшную разгадку аматья узнал лишь на другой день, когда самрадж очнулся в своей постели и увидел советника, просидевшего с ним рядом всю ночь.
— Вы очень переживали о чьей-то смерти вчера, повторяя, будто убили кого-то. О ком вы так беспокоитесь? — мягко спросил Ракшас. — Мне это непонятно, ведь вы принесли смерть лишь врагам. Невинные люди не погибли.
Дхана Нанд подобрал под себя ноги и уткнулся взглядом в собственные колени. Чаша его терпения переполнилась. Молчать он уже не мог.
— Я отправил Бхадрасала на верную смерть, и этой вины мне никогда не искупить, — так начал своё признание Дхана Нанд.
— Нет! — возразил Ракшас. — При чём здесь вы? Бхадрасал — генерал армии, опытнейший кшатрий! Он сражался много раз. Он сам виноват, что позволил какому-то лжецу и вору пронзить себя. Да, с Бхадрасалом что-то случилось, я заметил. Он был не в себе и сражался так плохо, словно меч в руках держать разучился, но в этом нет вашей вины, Величайший.
— Ошибаешься. Я виноват, — устало прервал его Дхана Нанд. — Перед тем, как мы вошли в Хава Мехел, я признался Бхадрасалу, что сам Чандрагупту убить не смогу, и попросил, чтобы он вместо меня сделал это.
Ракшас изумлённо воззрился на своего повелителя.
— Но почему, Величайший, вы не смогли бы убить мальчишку? Ваше умение сражаться на мечах и близко не сравнится с искусством любого кшатрия в Бхарате! Вы способны за одну-две калы одолеть троих сильных воинов, если на то будет ваша воля, мне ли не знать. А уж победить неопытного юношу, недавно взявшего в руки меч, вам и подавно ничего не стоит.
— Я трижды пытался поразить его, аматья, и трижды проигрывал. Я признался в своём поражении Бхадрасалу и попросил о помощи. Так и сказал: «Брат, я не могу, а ты сможешь». Знаешь, Картикея, очень давно, — доверительно начал рассказывать Дхана Нанд, наконец, решившись взглянуть на Ракшаса, — Бхадрасал пришёл и сказал: «Я поневоле начинаю любить каждого, кого любишь ты. Я люблю Дурдхару даже больше Шипры. И я привязан к аматье Ракшасу, хоть его лицо ужасно, как ночь, но он тебе дорог, потому и для меня он словно отец. Каждый, кого выберет твоё сердце, станет близок мне». Нам тогда было всего по четырнадцать, но я не забыл его слов, — Дхана Нанд недолго помолчал, а потом добавил. — Я честно признался Бхадрасалу перед битвой в Хава Мехел, что меня угораздило влюбиться в прекрасного, но лживого юношу греховным, неподобающим образом. Не будь я царём, я бы простил Чандрагупте всё, но…
