Искандер усмехнулся, поглядев на Нилюфер, которая и вправду непривычно лучилась внутренним светом и улыбалась так мягко, как это делала ее сестра. Поймав себя на этой мысли, он нахмурился. В последнее время он очень часто мысленно возвращался к воспоминанию о встрече с Михримах Султан, и это его раздражало. Не хватало ему еще влюбиться в жену великого визиря, однако отрицать, что в нем разгорелась сильнейшая симпатия к султанше, было невозможно. Слишком уж много его мыслей было о ней. Искандер с нетерпением ждал еще одной встречи, однако ее все не было, и это уже начало его терзать и тем самым еще больше распалять его.

— По-твоему, я редко улыбаюсь? — спросила Нилюфер, повернувшись к шехзаде и вскинув брови.

— Снисходительно-издевательскую усмешку, что обычно не сходит с твоего лица, если ты, конечно ее имела в виду, я бы не назвал улыбкой.

— Я улыбаюсь, когда повод есть, а в последнее время, как известно, он не так уж часто выпадает, — ответила султанша, и все трое помрачнели, тут же вспомнив о своих горестях. — Ну и что вы скисли? — с преувеличенным энтузиазмом воскликнула она, подорвавшись с травы и со всей очевидностью желая таким образом отгородиться от нахлынувшей на нее печали. — Близится полдень, а мы никого так и не подстрелили. По коням!

Мурад и Искандер, устало переглянувшись, не стали противиться деятельной натуре Нилюфер и, поднявшись, последовали за ней к лошадям. Они не видели, как она, подойдя к Карасе, тайком вздохнула и с тоской приобняла ее за шею, на мгновение спрятав лицо в блестящей черной гриве. Однако, тут же взяв себя в руки, Нилюфер отстранилась и ловко забралась в седло с невозмутимым уверенным видом. Втроем они погнали лошадей с поляны, залитой солнечным светом, обратно в лесную чащу.

Нилюфер запретила себе лить слезы, но не думать о Серхате она не могла, хотя позволяла себе это только по ночам, когда оставалась наедине с собой. Наравне с тоской по Серхату, если не сильнее, ее терзало осознание того, что она все-таки влюблена и влюблена не то, что без надежды на счастливый исход, а без возможности когда-либо еще его увидеть.

Прежде она была самодостаточна. Ей никто не был нужен, и в своем гордом одиночестве султанша была счастлива — она была целостной. В отличие от Михримах, она никогда не нуждалась в защитнике, покровителе, роль которого сначала исполняла валиде, а теперь исполнял ее муж. Михримах неустанно искала одобрения матери, сестры, Хафсы Султан и в особенности мужа, стараясь понравиться, угодить, быть приятной и нужной. Для Нилюфер же чужое, а в особенности мужское одобрение не имело значения, и она не стремилась как-либо его заслужить.

Она не стремилась понравиться кому-то и быть очаровательной, что делала Михримах, которая была подобна многостороннему кристаллу, который поворачивался под любым воздействием на нее. Благодаря этому взору представлялась сначала одна ее грань, затем другая — и всегда та грань, которая лучше всего угождает. Из-за своей чувствительности, мягкости и восприимчивости Михримах была податливой, а Нилюфер, в противовес ей, не любила, да, в сущности, и не умела приспосабливаться. Она не шла на компромиссы, поскольку всегда знала, чего хочет, упорно стремилась к цели и могла без посторонней помощи достичь желаемого результата. Жесткая и твердая изнутри, она предпочитала со всем справляться сама, а тех, кто боялся этого и ждал помощи от других, презирала, что и объясняло ее непримиримость в отношении Михримах.

Эта уверенность зачастую действовала против Нилюфер, поскольку люди, мнением которых она не считала нужным интересоваться, видели ее упрямой, нахальной и грубой, а Михримах, которая говорила, делала и даже думала только то, что, согласно общественному представлению, она должна была делать, говорить и думать, вызывала симпатию и желание позаботиться о ней. Вот, в чем, в принципе, и заключалось главное различие между сестрами: одна была свободна во всех проявлениях этой свободы, другая — нет. Даже прими Михримах решение обрести эту свободу и сбросить с себя оковы чужого одобрения или, скорее, боязни неодобрения, последнее она в силу своей мягкости вынести бы не смогла, и потому предпочитала приспосабливаться и угождать.

Однако в любви зачастую счастливыми оказывались именно такие женщины как Михримах, которых мужчины, как и полагается в их понимании, оберегали и направляли, а в ответ получали от них любовь, смирение, заботу и нежность. Женщины вроде Нилюфер редко находили отклик среди мужчин, которым претил их мужской характер, из-за которого те видели в них скорее соперниц, чем объект своей возможной симпатии. Если их и мог полюбить мужчина, он был сильнее характером, потому не чувствовал угрозу и не видел в них соперниц.

Подобное и произошло в случае с Нилюфер. Однако для Нилюфер любовь была борьбой, причем, борьбой не только с любимым за верховенство в отношениях, а и с самой собой. В ее понимании любовь есть зависимость от кого-то, а это и есть слабость, ведь прежде она ни в ком не нуждалась и ни от кого не зависела. Теперь она не была целостной — она нуждалась в другом человеке, и это претило ее натуре, заставляя чувствовать себя уязвимой.

Теперь, когда Серхат навсегда покинул ее, она все ждала, когда же ее чувства остынут, и она вернется к себе прежней — неуязвимой и независимой, но этого не происходило, а Нилюфер тайком терзалась, боясь кому-то признаться в своей слабости. Возможно, будь валиде жива, она поделилась бы с нею, но к несчастью та была мертва, а никого другого рядом с султаншей не было, кроме друзей-мужчин, с которыми она, конечно же, не станет делиться женскими печалями.

Все это кипело внутри нее подобно буре, но султанша находила в себе силы не только оставаться невозмутимой, но и улыбаться вопреки всем сердечным мукам, что она переживала сейчас и которые ей еще только предстояло познать.

========== Глава 26. Правда и ложь ==========

Топкапы. Гарем.

— Аллах, дай мне сил! — раздраженно воскликнул Идрис-ага, со звоном отставив блюдце с инжиром на столик. Не успел он зайти на кухню и устало опуститься на диван в намерении немного передохнуть и насладиться столь любимыми им сладостями, как явился евнух и посмотрел на него с напряженно-виноватым лицом. — Я могу хотя бы несколько минут посидеть спокойно? Ну что опять стряслось?!

— Простите, ага, но Мирше-хатун послала меня за вами. Сказала, что это срочно.

— Ничего без меня не могут сделать, — наравне с раздражением в голосе Идриса-аги было самодовольство. — Идем, что встал, остолоп? — подтолкнул он евнуха к дверям, но вдруг обернулся на главного повара. — Муслим-ага, смотри, чтобы мой инжир никто не трогал. И шевелитесь вы! Солнце уже в зените, а вы все с завтраком возитесь!

— Понял-понял, ага, — услужливо отозвался Муслим-ага и, грозно посмотрев на подчиненных ему поваров, и без того суетящихся на кухне, показательно закричал: — Слышали? Работать! И побыстрее! Что вы как сонные мухи?

Удовлетворенно хмыкнув, Идрис-ага покинул кухню и отправился в гарем, где, увидев Мирше-хатун, стоявшую у дверей ташлыка, тут же из самодовольного стал таким же услужливым, каким перед ним был Муслим-ага.

— Мирше-хатун, вы посылали за мной?

— Посылала, — недовольно отозвалась хазнедар, повернувшись к нему. — Где тебя носит?

— Я на минуту зашел на кухню перекусить. Что-то случилось, упаси Аллах?

— Нет, но может случиться. Из Старого дворца пришла весть. Филиз Султан захворала. Ее служанка послала за дворцовым лекарем. Распорядись, чтобы лекарша немедленно отправилась в путь.

— Вот беда-то, — сочувственно протянул Идрис-ага. — Видимо, от тоски и захворала…

— Довольно причитать! Иди в лазарет, а я займусь подготовкой к отъезду шехзаде в санджак. Столько всего нужно сделать, а у меня уже сил нет… И вокруг одни болваны! Клянусь, этот гарем станет моей могилой.

Сказав это, она с мрачным видом с трудом зашагала прочь с тростью в руках. Смотря ей вслед, Идрис-ага заключил не без сожаления, что ей осталось недолго.