– Здравствуйте, девочки-и.

– Здравствуйте, женщины! – баритонит в ответ Бруныч.

Под наши смешки мастера сконфуженно удаляются.

Когда мы проходим у берега, Лёхик встаёт и машет нам книгой, как флагом сигнальщик.

Самое неприятное, если под парусом приспичило по нужде. По малой, конечно. По большой так это вообще катастрофа. По малой же приходится оправляться в воду под комментарии членов команды. Комментарии эти не что иное, как затрудняющее процесс коллективное зубоскальство, сопровождаемое дружеским хохотом. К примеру, Серёгу Мохова, когда тот «нацелился» в сторону дома правительства, обвинили в неуважении к власти.

Впрочем, всё это мелочи. В целом же, гонки на ялах – романтика, ни с чем не сравнимая. Скорость, бесшумность, ощущенье полёта! Смотришь на воду, и дух захватывает.

Несколько раз крутанули оверштаг. К удовольствию тренера, получилось гораздо лучше, чем в прошлом сезоне. Ну, не совсем чтобы так уж гладко, но действовали мы слаженно, и ял во время манёвра был максимально приближен к разметочному бую, что на гонках всегда даёт преимущество.

Готовимся к повороту фордевинд. Умение вовремя войти в поворот – едва ли не половина успеха.

– Открениваем, парни! Все вместе на левый борт! – командует Экало. – Фок подобрать! Ещё подобрать! Так держать!

И тут… никто не успел понять, как это случилось, но ял наш, всей площадью фока попав под сильнейший порыв ветра, стремительно зачерпнул бортом и ушёл из-под нас в глубину. Вода обожгла кипятком. Кто-то истерически рассмеялся. По-моему, это был Бомберг. Его поддержали дружным повизгиванием.

– Жилеты надуть! – скомандовал тренер. – Спокойствия не теряем. Перемещаемся к ялу и держимся вместе!

Пока мы осматривались и осваивались в ледяной воде, ял всплыл от нас метрах в пятнадцати днищем кверху.

– Так вот ты какой, оверкиль! – Мелькнула в волнах улыбающаяся физиономия Бруныча.

– Накаркал, одессит чёртов! У-утоплю! – заорал на него Экало. Не так уж, оказывается, финны сдержанны.

Вцепившись в скользкое днище, все дружно застучали зубами. Посыпались шутки, и теперь уже смеялись все, кроме Бомберга.

– Вам-то хорошо, а я, как топор… я утонуть могу, – сетовал Мишка, обеими руками схватившись за выступающий из воды киль.

Кальянов и Мохов рванули к берегу.

– Парни, назад! – решительно крикнул Экало, и они вернулись. – Держаться вместе! Это вам кажется, что берег недалеко. Запросто можно и не доплыть. Не закисать! Работать ногами. Всем двигаться!

– Нас заметили! Точно заметили! – срывающимся голосом закричал Маляревич. – «Кюмовцы» взяли курс в нашу сторону.

Я обернулся к берегу. Дулепов стоял у воды и махал нам руками. Мне тоже захотелось ему помахать, но не тут-то было. Тело одеревенело и почти не слушалось.

У яла борта высокие, у юных моряков ручки-соломинки. Поднять нас на борт в отяжелевших, набравших воды костюмах никак не могут. Но честь и хвала их тренеру – атлет и спаситель наш! Вытащил первых двух, потом уж пошло, как по маслу.

Ял зацепили якорным тросом и отбуксировали к барже. Осталось перевернуть и вычерпать воду. Перевернули быстро. Вычерпывать, чтобы окончательно не замёрзнуть, доверили «кюмовцам».

– Справимся и без вас! – с гонором бывалых морских волков заверили нас юные моряки. – Идите греться. Противно слушать, как вы зубами стучите.

Одежду отжали и развесили в трюме. В печку подкинули дров. Поставили чайник.

– Что у вас тут происходит? Откуда вибрация? – из тренерской высунулось озабоченное лицо Экало.

Оказалось, что это Мишка Бомберг – втискивается в узкие брюки, руки не слушаются, и он колотит ногами об пол не хуже отбойного молотка.

– Стресс, – хохотнул Мохов.

– Рекомендую кипяточку! – Бруныч протянул вибрирующему всем телом Мишке чашку с дымящимся чаем. – Дедушка Ленин все стрессы у своих партийных соратников снимал кипяточком. Бывало, Дзержинский ворвётся в Смольный и с порога кричит ему: «Владимир Ильич, революция в опасности!» А тот ему: «Феликс Эдмундович, кипяточку! Немедленно кипяточку!» Так вот и отстояли революцию!

Хохот. Все живы, и ладно! Никто ведь тогда и не заболел.

Бруныч позвал меня в 209-ю и предложил обмыть оверкиль.

Стол «сообразили» быстро. За водкой и хлебом сгоняли в магазин на Виданской, сало и луковицу стрельнули в общаге.

Первую дозу выпили молча. Вторую сопроводили тостом: «За первый заплыв на открытой воде!» После третьей заговорили взахлёб и одновременно. Припомнили, как уходил из-под ног ял, как сразу ожгла вода, как дружно стучали зубами, как «кюмовцам» вытащить нас не хватало сил.

Заглянул Дулепов.

– Заходи! – пригласил его Бруныч. – Давай! За удачный заплыв! – Плеснул в свободный стакан спиртное. – Мне показалось, что стоя на берегу, ты больше нас испугался.

– Почему это больше? – не понял Лёхик.

– Да потому что впал в ступор. Я, если честно, думал, что ты за помощью побежишь.

– Куда бежать-то? Ты Ницше вообще читал?

– А что, это теперь обязательно?

– Нет, конечно! Но у него есть фраза, которой объясняется многое в нашей жизни: «Всё, что не убивает, делает нас сильнее».

– Ах, вот как! – в голосе Бруныча проснулась ирония. – Ты хочешь сказать, что сегодня мы стали сильнее?

– Намного сильнее! И это я вам сейчас попробую объяснить. Человеческий организм живёт в ледяной воде не больше двадцати минут. Так?! Потом останавливается сердце. За эти двадцать минут я успел бы добежать до речного вокзала и в лучшем случае сообщить о том, что случилось. Пока они, согласно инструкции, создавали бы штаб по спасению, пока получали бы добро на выход соответствующего судна, вы все до одного уже утонули бы. Естественно, я всё это просчитал и понял, что дёргаться не имеет смысла.

Бруныч посмотрел на Дулепова с какой-то тревожной весёлостью. «Засвети» он сейчас ему в ухо, я бы нисколько не удивился.

– Шучу! – прервал затянувшееся молчание Лёхик. – Я просто заметил, что одна из лодок направилась в вашу сторону. Короче, читайте Ницше. А мне сегодня ещё всю ночь чертить. Завтра зачёт по теоретической механике.

Он отодвинул стакан с нетронутой водкой и вышел.

– К чертям такую философию! – очнулся от оцепенения Бруныч. – А фразу эту – «Всё, что не убивает…» – можно перевернуть, как хочешь. – Помолчав, добавил: – Не мог он так быстро заметить, что «кюмовцы» шли именно к нам.

– Почему? – спросил я автоматически, не сразу врубившись в ход его мысли.

– В той точке, где он стоял, они для него за баржой были. Но, может, и ошибаюсь я. А ты… ты побежал бы?

– Зачем? – я рассмеялся. – Поплыл бы к утопающим и вместе бы мы стали гораздо сильнее.

Олеську пора рассмотреть как следует.

Обычно ведь что получается? Как только начинаешь её раздевать, так тут же она прилипает, тянется целоваться и требует немедленно выключить свет. И непременно припомнит ещё, что я у неё первый мужчина. А я, если честно, уже не знаю, как на эту реплику реагировать. Сиять благодарной улыбкой? Изображать восторг?

Тук… тук-тук-тук…

– Можно? – застывает в дверях.

– Смелее, Олеська! Я один и, кроме тебя, никого не жду.

Вообще-то соседей по комнате у меня двое – Анатолий Галченко и Андрей Валентик. Но Толик женат ещё с третьего курса и после занятий всегда уезжает к семейству в Кондопогу. Андрей же встречается с нашей сокурсницей Липповой и чаще обитает теперь у неё, чем здесь.

Ставлю замок на предохранитель:

– Рыбник, поди, уже слопали?

– Ага! Станет он тебя дожидаться, как же!

– Ну и ладно! Подумаешь!.. А у меня к тебе, кстати, серьёзная просьба. Дело в том, что я решил стать художником, и ты мне сегодня нужна для того, чтобы проверить, смогу ли я им стать в принципе.

– Как это проверить? – Олеська настороженно присаживается на краешек стула. – Я что-то совсем не припоминаю, чтобы ты когда-нибудь рисовал.

– Вот именно! Никогда! Но способности у человека могут проявиться в любой момент. Короче, раздевайся и прими какую-нибудь интересную позу. Ты в курсе вообще, что когда мужчина созерцает раздевающуюся женщину, у него поднимается настроение? Поэтому все художники, работающие с красивыми натурщицами, такие неунывающие весельчаки. А пейзажисты и маринисты по этой же причине все мрачные. Вот Айвазовский, к примеру, мрачнейший тип был! Про Шишкина даже и говорить не будем.