Олеська посматривает с недоверием, но блузку послушно расстёгивает:

– А чем же ты собираешься рисовать? У тебя ведь даже карандаша нет.

– Никогда не говори художнику, что он рисует. Говори – пишет. Художники очень обидчивы. Стоит сказать художнику, что он рисует, так сразу же он начинает смотреть на тебя, как на полного идиота.

Моими стараниями юбка благополучно сползает вниз. Остались незначительные элементы одежды, и я наконец смогу… Но тут… не знаю, какую уж я допустил оплошность, но всё почему-то пошло не так – Олеська ни с того ни с сего вцепилась в юбку до белых пальцев, надела её и потянулась за блузкой.

– Ты обманщик! – заговорила отчаянным шёпотом. – Пожалуйста, больше никогда не поступай со мной так! Ты мой первый мужчина, и я верю тебе во всём. – Из растерянных глаз покатились слёзы. – А ты… ты постоянно меня разыгрываешь. А розыгрыш – это всегда… понимаешь, всегда обман! Ты просто со мной играешь. Да! Да! Так хищник играет со своей жертвой.

Сравнение с хищником, не знаю уж по каким причинам, показалось мне лестным. Я обнял её и гладил до тех пор, пока она не перестала всхлипывать.

За годы учёбы в общагу врастаешь корнями.

Ведь это только на первый взгляд студенческое общежитие напоминает собой муравейник. На самом же деле общага – вместилище судеб.

Студент, не познавший общаговской вольницы, студентом, считай, и не был. Возможно, поэтому городские сокурсники всегда вызывали у нас сочувствие. Школьную парту они благополучно сменили на универовскую скамью, но так и остались под бдительным оком родителей.

В высшей математике свобода определяется шестью степенями. В литературе у этого слова определений гораздо больше. Для проживающего в студенческом общежитии понятие свободы всегда одно – выходишь из комнаты вечером и даже не знаешь, куда занесёт тебя в этот раз.

О том, как однажды занесло Зелепукина, общага гудела довольно долго. А началось всё с того, что на остановке общественного транспорта к нему подошла разбитная дама в распахнутом, несмотря на мороз, пальто.

– Хотите меня погреть? – ласковой кошкой прильнула она к впалой груди Зелепукина.

Неизбалованный женским вниманием, тот потерял дар речи и на какое-то время остолбенел. Дама поощряюще улыбнулась и сама потянулась к нему губами. За первым поцелуем последовали второй и третий… Прервав на самом интересном месте четвёртый, дама запела красивым, слегка дребезжащим альтом:

– Я пью до дна, а муж мой в море!..

Как выяснилось позже, муж у неё – персонаж не вымышленный. Действительно вот уже почти полгода как он бороздит просторы Атлантики на рыболовецком траулере. По этой, по другой ли причине, предложение продолжить знакомство в студенческом общежитии морячку ничуть не смутило.

Пела она красиво. Не менее красиво и выпивала – каждый раз закидывая голову, как пианистка. Обалдевшему от этих красивостей Зелепукину не оставалось другого выбора, как распахнуть перед этой женщиной сердце и кошелёк.

– Моя чудесница! – представлял он её заглянувшим на огонёк сокурсникам.

– Мой голубоглазый червячок! – улыбалась морячка и ласково похлопывала его по впалой груди.

К вечеру следующего дня отлучившийся в магазин Зелепукин с удивлением услышал, что чудесница его где-то поёт. Но где?.. Ведь явно же не в его комнате. Неужели она там ещё и пьёт?!

Отыскав её у Тараса Гулько, он впал в неописуемое отчаяние. (Приказ об отчислении Тараса «за неуспеваемость и систематические прогулы» подписан и вывешен в деканате на всеобщее обозрение, но расстаться с «шестёркой» он пока что не в силах.)

– Совесть где?! – взывал Зелепукин, с опаской поглядывая на Гулько. – Я и за вином уже сбегал. Пойдём домой!

– Я пью до дна, а муж мой в море!.. – красиво выводила морячка, не обращая на прежнего ухажёра никакого внимания.

Когда же Зелепукин попытался утащить её силой, она завизжала и до крови укусила его за палец.

– Ревность – чувство небезопасное, – философски заметил Вождь и отпустил Зелепукину подзатыльник.

– За что?! – возмутился тот.

– В качестве отступного, – неспешным назидательным баритоном разъяснил Гулько.

Через несколько дней, утомившись подругой, Вождь не придумал ничего лучше, как вернуть её назад.

– Не, не, не! – заартачился Зелепукин. – Водяру хлещет, как лошадь! Да ещё и кормить её надо!

– Безжалостный ты! – укоризненно покачал головой Гулько. – Она уже почти не ест. Но пьёт, зараза, действительно много.

Не найдя других вариантов, он выставил подругу за дверь.

Но это уже была полумера. Беззаботная жизнь морячке настолько понравилась, что она решила задержаться в общаге ещё на какое-то время. И если уж быть более откровенным, дама пошла вразнос!

– Я пью до дна, а муж мой в море!.. – из самых неожиданных мест раздавался её неунывающий слегка дребезжащий альт.

Кончилось тем, что несчастную женщину начали продавать – завёрнутую в одеяло, носили по этажам и предлагали желающим за бутылку спиртного.

Когда же у неё пропало золотое кольцо, морячка, недолго думая, объявила, что если к обеду следующего дня оно не найдётся, то в соответствующих органах появится заявление о краже, а заодно и о групповом изнасиловании.

Состоявшееся по этому поводу собрание состояло исключительно из лиц, так или иначе воспользовавшихся её благосклонностью.

Председательствующий взял слово:

– Довожу до сведения тех, кто не в курсе: кольцо в настоящее время заложено в ломбард, и нам необходимо его выкупить. Как оно там оказалось? Какая вам разница! Касается всех, кто не хочет скандала с «износом». Зелепукин, перепиши фамилии присутствующих. Для реализации проекта предлагаю следующее: всем любителям дармового интима участвовать в равных долях. Сколько получается человек? Двадцать шесть? Уже хорошо. Предупреждаю! Кто будет бузить и пойдёт в отказ, тот сразу получит в рыло. Итак, по червонцу с носа. Ставлю на голосование. Единогласно. Деньги сегодня же, крайний срок завтра утром, сдать Зелепукину. Он и поедет в ломбард.

Зелепукин затравленно улыбнулся.

На следующий день, возвращая морячке кольцо, он задержал её руку в своей. Не справившись с эмоциями, та разрыдалась:

– Милый! Какой же ты всё-таки милый! – Усаживаясь в такси, обернулась и погладила его по щеке. – Червячок мой, обещаю тебе ещё один вечер. Звони…

– Ага! Непременно, – раскланялся Зелепукин. – Мужу, морскому волку, привет!

Новый год, как известно, праздник семейный и обитателям студенческого общежития ничего другого не остаётся, как на время его проведения превратиться в семью. Не так чтобы очень дружную, но очень большую. В предпраздничные часы настроение у всех приподнятое. На кухнях пяти этажей шкворчит, кипит и парит.

Кто-то «на бреющем полёте» уже с утра. Над такими беззлобно посмеиваются – «с кем не бывает», «не рассчитал возможностей», «финиш попутал со стартом».

В «шестёрке», помимо всех прочих присущих новогоднему празднику развлечений, прижилась довольно варварская традиция – под бой новогодних Курантов крушить припасённую стеклотару об кафельный пол коридора. Коридор каждого этажа, как взлётная полоса, тянется из одного конца общежития в другой. Осколков после этого праздничного «салюта» – лопатой греби! Упасть в них – плохая примета! Но падают. Да и как в Новый год не падать? И режутся жутко. Так жутко, что лужами кровь.

С безобразием этим борются следующим образом: комсомольские активисты с представителями деканата проводят тотальный досмотр комнат; из шкафов и тумбочек выгребается всё стеклянное, вплоть до безобидных медицинских мензурок. И всё же в двенадцать ноль-ноль начинается вакханалия.

Где эти варвары умудряются скрывать стеклотару в таком количестве, остаётся загадкой.

Клуб гладиаторов – придуманное Брунычем название нашего студенческого братства. Но, если уж говорить, как есть, то это стихийно сформировавшееся сообщество раздолбаев, не чуждое приключениям, спорту и выпивке.