– Быстро же ты начал просить… – тянет Блэк, и Люциус и рад бы обнадежиться, но знает, что Сириус не будет сострадательным. Только не с ним. – А мы ведь только начали…

И Малфой снова в этом жарком, удушающем плену. Его волосы слиплись от пота и разметались по подушке, когда он пытался немного выгнуться, чтобы если не освободиться, то хотя бы немного изменить положение тела. Потереться спиной и ягодицами о простыни, сдвинуть мешающую одежду, прикоснуться кожей к чужому телу и хотя бы самую малость облегчить свою муку. Но у него ничего не выходит. Липкое пятно на штанах обдает холодом и влагой вновь вставший член, раздражает чувствительную головку, но становится его единственным спасением от неимоверного желания – скользкое трение очень быстро приводит к новому пятну и новому сокрушающему оргазму. На этот раз Люциусу кажется, что он успевает отключиться на несколько минут, но тяжелая давящая боль в затылке очень быстро возвращает его в сознание. Он открывает глаза, натыкается на все тот же безучастный взгляд и не чувствует абсолютно никакого удовлетворения.

На третий раз под кожей как будто вспенивается кровь, как будто она стремится выйти наружу через каждую пору и обжечь кислотой тонкий покров. Сердце неистово бухает в груди, заходится рваным ритмом и встает комом в горле. Веревки на запястьях и щиколотках жгут и саднят огнем, возвращая ощущение боли. Пах тоже в огне, яйца ноют, тянут и набухают, медленно, но верно снова заставляя член подрагивать и подниматься. Люциус пытается хоть немного раздвинуть колени, чтобы облегчить давление, но вместо этого лишь перекручивает себе мышцы ног, отправляя по внутренней стороне бедер колкие вспышки болезненных спазмов, что достигают до копчика и поясницы. Он прикусывает губу, тщась немного успокоиться, но только добавляет себе боли. А облегчение приносит только Сириус, вдруг медленно поднимающий правую руку. Он сдвигает ткань на животе Люциуса, а потом под пупок ложится широкая горячая ладонь.

Прикосновение вышибает дух, перетряхивает позвоночник от первого до последнего позвонка, заставляя Малфоя вскинуться бедрами вверх, пытаясь продлить и усилить ощущение чужих пальцев на коже. Он беззвучно открывает и закрывает рот, давясь стонами, а мысленно молит об одном: «Только не убирай!!» Но Сириус и не думает убирать руку. Он начинает медленно поглаживать живот круговыми движениями, проникает кончиками пальцев под резинку штанов и спускается чуть ниже, задевая тонкие волоски над лобком. И от этого новая волна наслаждения затапливает агонизирующий мозг Малфоя. На этот раз он точно теряет сознание, плавая на его поверхности новой порцией спермы.

И снова минуты покоя кажутся преступно короткими. К Люциусу возвращается чувствительность – боль, жжение, противные иголки под кожей и неприятная влага по всему телу. Пот не успевает высыхать, выступая на разгоряченной коже, в паху уже сплошное липкое озерцо, распространяющееся, путающееся в волосках и затекающее в каждую складку, а губы трескаются от частых облизываний и свернувшейся темной корки крови. Ткань одежды кажется острой, рваной, царапающей, и между этими прикосновениями и доводящим до бешенства зудом снова распускается цветок похоти. Люциус сейчас готов отдать что угодно, только бы Блэк его освободил, только бы позволил прикоснуться если не к нему, то к себе, впиться в чужие губы и вырвать сладостный вздох желания. И Сириус снова как будто слышит его мысли: перетекает неуловимым движением чуть ближе, наклоняется и проходится кончиками пальцев по скулам супруга. Ладони оглаживают уши, забираются под них, массируют основание черепа, а чужое лицо вдруг оказывается так желанно близко.

– Нравится?

Хриплый полушепот опаляет горячим дыханием ушную раковину, мягкие губы мнут мочку, а зубы легко прихватывают кожу чуть ниже. И Люциуса снова ударяет разрядом тока. Он мычит, выгибается до хруста и уже готов не умолять, а кричать от нереализованного желания. Низ живота сводит судорогой, бедра бесконтрольно подрагивают, член снова заливает спермой, а Малфой почти умирает от невыносимого напряжения.

И теперь боль уже почти привычная. Сладкая, мягкая, обволакивающая каждую клетку. Она свивается тугими кольцами с возбуждением и безраздельно захватывает все его естество. Люциус теряется во времени, выпадает из реальности и не может сказать, сколько прошло минут, часов или дней – такое ощущение, что он уже вечность мучается в своем персональном круге ада, полностью отдавшись во власть Мефистофелю-Блэку. Он знает только одно: с каждой секундой его страдания будут только увеличиваться. Увеличиваться, пока не достигнут апогея, пока не взорвутся в нем извращенным оргазмом, отпустят на мгновение, а потом вновь начнут нарастать. И так будет продолжаться вечно…

Блэк больше не усмехается, но все так же пристально смотрит. Он определенно находит в этом наслаждение. Он определенно хочет и дальше мучить Малфоя. Принести ему те же страдания, что испытал сам. Те же по силе, но не по значению. Их с Малфоем мотивы совершенно разные, но это нисколько не умаляет величину их желания. Связи ли, мести ли – больше не важно – Люциус принимает все без остатка. И если бы Сириус хотел этой связи точно так же, как и Малфой, они бы давно ее заключили. Но не теперь. Не через насилие и не через месть.

Пес наблюдает за своей жертвой. Склоняет голову чуть в бок, прикусывает губу и тянет носом запах непрекращающегося возбуждения. Он игнорирует мольбы и проклятия в чужих глазах, фыркает, когда супруг тянется за лаской, убирает руки и отстраняется. Движение назад откликается внутри Люциуса чуть ли не истерикой. Яростью на то, что тот поманил и бросил. Исступленной жаждой хотя бы мизерного тактильного контакта и снова, и снова просто невыносимым желанием.

– А знаешь, Малфой… – Сириус скучнеет, отворачивается от опять подходящего к пику Люциуса и поднимается на ноги. – Мне надоело. Заканчивай сам.

Он хмыкает под нос, задерживается на несколько секунд, а потом вдруг возвращается к мечущемуся в агонии телу.

– Хотя, нет. Есть еще кое-что, что я мечтал сделать с того самого момента, как воскрес…

Он приближается, склоняется над постелью, а потом коротко, без замаха бьет Люциуса кулаком в лицо. Да, вот теперь его точно можно считать отомщенным.

– Вернусь утром, – бросает он напоследок и неспешно покидает чужую спальню.

И Люциус не знает, как умолять его не уходить, ударить снова, продолжить пытку, но остаться рядом. Сделать ему хотя бы одну поблажку, подарив ощущение чужого присутствия. Но, конечно же, он ее не дождется.

Он не знает, как справиться с этим вожделением и болью. На миг в нем всколыхнулась отчаянная надежда, когда Блэк разомкнул створки балдахина, нарушая целостность антимагического полога, но он не успел и пальцем пошевелить, как ткань вновь сомкнулась, лишая его любого шанса на избавление от мук.

И всю оставшуюся ночь Люциус проводит на раскаленных углях, ворочаясь, стеная, барахтаясь на пороге безумия. Он захлебывался собственной слюной с привкусом крови, пытался вернуть хотя бы воспоминания о чужих провокационных губах. Он больше не может сдерживать всхлипы и горячие слезы, что теряются в белых локонах и изобличают его капитуляцию. И он не смеет больше и думать о том, чтобы когда-нибудь хоть словом, хоть делом причинить Сириусу боль. Он полностью сдается их магической связи.

***

Северус убирает ступку на верхнюю полку над рабочим столом лаборатории и тут же про нее забывает. Ну какая, к черту, благодарность, когда это зельевар виновен в мучениях Люпина? Что это за издевательство? Или провидение решило доконать его этим «признательным Люпином»? Он даже гадать не возьмется. Но все равно, сколько бы ни старался, а ощущение гадливости к самому себе так прогнать и не может. Только не Люпину его благодарить! Это за месть-то! Северус считал, что они в каком-то смысле «в расчете», а оборотень опять навязывается.

Ему все-таки придется решить этот вопрос: снимать или не снимать действие своего зелья. Если он его снимет, то тут же его вина в муках оборотня станет очевидной. Если не для Ремуса, то Блэк точно заподозрит неладное, а Люциус и подавно сложит два и два вместе. И приятного будет мало: объясняться, отпираться и, так или иначе, снова чувствовать вину. А если действие не снять, то это значит, расписаться перед всеми в собственной непригодности как специалиста и пожертвовать гордостью и самолюбием в угоду кучки гриффиндорцев. Хуже будет только, если ему придется вечно готовить Люпину ликантропное зелье, а жертвовать своими силами и временем ему тоже не хочется. Ситуация получается патовая, и он не может решить, какое из этих двух зол – меньшее.