Люциус готов взвыть от собственной глупости – ну когда же жестокость и насилие смогли бы подчинить Пса? Он ведь прекрасно знает, до какой степени тот поддается давлению, а после какой становится неразрушимым камнем, на который ничем невозможно воздействовать. О чем он думал, превратив Блэка именно в этот гранитный монолит? Он ведь теперь не то что на стандартную остроту, даже на абсолютно искреннее беспокойство не отреагирует. Блэк запрещает ему поднимать на него палочку, Блэк говорит мертвым, безэмоциональным голосом, Блэк уходит, в клочья разорвав защитный купол над поместьем… И это говорит ему все, что Люциус должен знать о состоянии Пса после насилия.
Он… Он знает, что должен был лучше себя контролировать. Он должен был умерить свой пыл и позаботиться об удовольствии Блэка. Тогда магическая связь была бы заключена, гормоны развеялись бы к утру, и они оба смогли бы спокойно вздохнуть и достаточно быстро забыть об этом. Да, Блэк бы еще повозмущался для проформы, но успокоился бы куда легче, а теперь же… Теперь Люциус понимает, что должен был забрать его у Марджет после первого же танца, не отпускать от себя весь вечер, завуалированно пофлиртовать, смутить и распалить до предела. Тогда соблазнить его не составило бы труда, и во время секса перед глазами стояла бы не красная пелена агонии, а раскрасневшееся, смущенное и задыхающееся лицо супруга. Всего-то и надо было, черт возьми, хотя бы на минуту включить свою голову!
Блэк уходит, и Люциус прекращает контролировать свою ярость – волна магии проходится по комнате, ломает мебель в щепки, рвет ткани и обои, бьет стекла. А потом медленно откатывается обратно – Малфой тяжело дышит, сжимает кулаки и часто моргает, стараясь избавиться от цветных пятен перед глазами.
– Что здесь происходит? – Драко застывает в дверях с палочкой наизготовку, чихает от поднявшейся пыли и осторожно ступает по обломкам. – Отец!
– Все в порядке, – Люциус поднимается ему навстречу, заворачивается в простыню до того, как сын взмахнет палочкой, убирая седое облако, и старается придать своему голосу как можно более убедительный тон. – Мы просто поспорили.
– «Просто» – это когда ты до основания разрушаешь комнату, а он – рвет защитный купол над целым поместьем? – за скепсисом Драко абсолютно не скрывается отчаянное беспокойство. – А что же будет тогда, когда ваши споры станут «сложными»?
– Не знаю, – честно отвечает Люциус, потому что действительно не знает, что ответить сыну. Прямо сейчас он в такой растерянности, в которой не был с четырехлетнего возраста, когда смог столкнуть со стола вазу, не прикасаясь к ней. – Блэк всегда был слишком импульсивным…
– Ты – не был, – хмурится Драко, внимательно рассматривая отца. – Захочешь мне что-нибудь сказать, буду в столовой.
Сын поджимает губы, хмурится и слишком хорошо представляет себе, на что способен отец в гневе. Это – семерка по десятибалльной шкале последствий после потери самоконтроля. Да, не предел, но не утром после Рождества, не из-за Сириуса Блэка и не «просто поспорили». И особенно тогда, когда отец так нелепо отпирается.
Конечно, Драко ни слову не поверит. Конечно, достаточно быстро построит массу предположений, вот только Люциус абсолютно уверен, что среди них не будет варианта с отцом, изнасиловавшим мужчину… И от этого его еще раз пробирает нервная дрожь. Чертова связь, чертова магия, чертов магический брак! Только они виноваты в том, что он превратился в обезумевшее похотливое животное и пересек все дозволенные самому себе границы. Причем это все еще и без толку! Магическая связь – добровольное дело, и секс тоже должен быть добровольным. Они ведь согласились друг с другом на словах и о стимулирующем трахе тоже должны были договориться. А теперь они и связь не подтвердили, и еще больше запутались в своих отношениях. Теперь Блэк ни за что его к себе не подпустит, теперь о любом сотрудничестве придется умолять на коленях, теперь они снова будут барахтаться в каше магического влечения.
Люциус скрипит зубами, широко шагает по коридорам в собственную спальню, а в ванной встает под холодный душ. Ему нужно срочно навести порядок в своей голове, придумать выход из положения, выработать модель поведения с Блэком, найти правильные слова для него, для сына, для Северуса и Люпина, для любого, кому Блэк расскажет о произошедшем, и для себя самого. Это – его просчет, и он изо всех сил постарается исправить положение дел и вернуть все на свои места. А еще это – просчет Сириуса – флиртовал, провоцировал, отрицал и не позволил закрепить магическую связь – Люциусу тоже есть в чем его уличить. Конечно, вина косвенная, но только наполовину. Блэк тоже приложил к случившемуся руку, и теперь самое главное – грамотно этим воспользоваться. Минимизировать потери для себя, задобрить Блэка, пережить и забыть, как страшный сон. Больше подобного не повторится.
А потом он вспоминает об их магической брачной клятве. Они клялись уважать друг друга, но Блэк точно так же не «уважил» супруга, заигрывая с женщиной, как и Малфой – не уважил, изнасиловав. Они клялись быть верными, и в прямом смысле были, а в переносном – предали оба: Блэк – отрицая их связь, Малфой – манипулируя ею. Они клялись понимать, помогать и принимать друг друга – и здесь ровно то же, что и в двух предыдущих пунктах. А еще они должны были стать опорой друг для друга, но оба с этой задачей не справились. Хотя… нет, только Люциус не справился. Ведь Сириус встал на его сторону и защитил от нападок общественности, когда одна истеричная дама посмела облить его грязью, а он в ответ на помощь, применил насилие. Так что все-таки 1:0 в пользу Пса. И Люциусу придется взять на себя ответственность за это.
Вот только как это сделать? Ведь Блэк игнорирует, прячется от него и совершенно не намерен позволить ему сделать шаг навстречу. Люциус не знает, как добиться от него реакции – хоть какой-то – ругаться опять ему очень не хочется. Он тяжело дышит, заставляя себя не вспоминать об отчаянии, и мобилизует все свои силы, чтобы придумать хоть что-то. И придумывает: он пойдет к Люпину.
Полнолуние закончилось неделю назад. Северус, пришедший на новогодний ужин, отчасти рассеян, отчасти столь же презрителен, упоминая оборотня и его реакцию на зелье. Он чего-то недоговаривает, но и Люциус молчит о том, что совершил – друг знает о нем достаточно, и увеличивать количество грязных тайн друг друга совершенно ни к чему. Люциус тоже не будет спрашивать об умалчиваемом, зато выяснит состояние оборотня и решится на встречу с ним.
Антикварная лавка залита мягким теплым светом множества светильников, за окном морозно и падает крупный снег, а в помещении натоплено, сонно и пыльно. Звук колокольчика над входной дверью оповещает о позднем посетителе и тут же подхватывается карканьем знакомой вороны.
– Здравствуй… Люциус, – оборотень выглядывает из-за стеллажа с книгами и так и застывает, опознав гостя. Запинается он чуть ли не намеренно, а имя из его уст – почти как угрожающее предупреждение. Именно так – Люпин еще не определился.
– Ремус, – Люциус склоняет голову, принимая покаянный вид, чтобы сразу настроить оппонента на более мирный лад. – Мы можем поговорить?
– Присаживайся, – после паузы предлагает Люпин, прожигая его внимательным взглядом.
Малфой оборачивается к закутку с креслами, а Люпин призывает чашки, чайник и вазочку со сладостями.
– Тебе в чай цианид добавить или веритасерум? – голос Люпина серьезен, лицо – бесстрастно, а по глазам сразу видно, что он не только в курсе всего, но и как именно к этому «всему» относится. А вот сам факт, что он что-то подобное спросил, говорит о том, что оборотень готов его выслушать. В отличие от некоторых. И при должном везении, все-таки даст совет.
– Скажем так… К большинству ядов я устойчив, благодаря опытам нашего общего знакомого. А действие сыворотки правды можно частично обойти – опять же, при должном опыте, – отвечает Люциус. – Но даже оба этих варианта, пожалуй, не заставят тебя поверить мне.
– «Боюсь» вместо «пожалуй» звучало бы убедительнее, – в тон отвечает Ремус, и Малфой понимает, что все эти «экивоки» раздражают оборотня точно так же, как и его самого. Не с того он начал – нужно было сразу просить.
