– Малфой, ты меня достал! Я буду в обличии собаки – это тебя устроит?! – Сириус валится с ног. На дворе поздняя ночь, вместо ужина ему перепало всего пара бутербродов, а деятельный запал слизеринца и не думает заканчиваться.

– Не выйдет. Отчистить твою шерсть с ковров и обивки мебели не удастся и армии домовиков, – Люциус усмехается, оторвавшись от пергамента, и делает шаг к супругу. – К тому же, вдруг ты где-нибудь нагадишь? Вот это будет позор…

Малфой продолжает движение, вкрадчиво проговаривает слова и последнее жарко выдыхает на ухо взбешенному Сириусу.

– Продолжишь трепать мне нервы и перегрызу всю твою обувь. Без шансов на восстановление, – шипит он в ответ и старается не отстраниться от легкого прикосновения к плечу.

– А все хвастался своей выдержкой… – хмыкает Малфой, уже почти повиснув на муже.

– Это ты ведешь себя, как обезумевший кобель во время гона, – Блэк отталкивает его и строго смотрит в глаза. – А если оставить все эти фразеологические реверансы, то ты нарываешься осознанно, Малфой. Что, действительно так сильно меня хочешь?

– Я тебе сказал об этом с самого начала, – Люциус не меняет игривого настроя, но пыл умеряет. – Нам всего лишь нужно закрепить магическую связь.

– Эта связь всего лишь побочный эффект, как ты знаешь. И я по-прежнему не намерен ничего закреплять, – Сириус складывает руки на груди, наблюдая, как ходят желваки под тонкой светлой кожей малфоевского лица. – Если так неймется, то можешь найти себе кого-нибудь для снятия напряжения, а еще через пару месяцев связь сойдет на нет.

– Не выйдет, – зло бросает Люциус, вмиг улавливая, на что намекает Бродяга. – По договору мы обязаны быть верными друг другу.

– Можно подумать, ты никогда не нарушал договоров!

– Не этот, Блэк, – Малфой не отрывает от него пристального взгляда. – Потому что в случае измены он будет тут же аннулирован не мной, а магией. Ты ведь, кажется, был в курсе, что такое «магический брак».

– Я в курсе, – Сириус сетует на невозможность, казалось бы, отличного выхода из положения. Получается, что они теперь в буквальном смысле «заложники своей плоти». – Досадно для тебя, не так ли?

– Блэк… – голос Люциуса становится приторно-сладким от количества яда, что в нем содержится. – Следи за своим языком, раз так беспокоишься о моем состоянии.

– Обязательно, – усмехается Сириус. – А ты пока мозоли себе на руках не натри в «твоем-то состоянии»…

Сириус знает, что серьезно нарывается, но и не думает проверять выдержку слизеринца. Это – вполне адекватный ответ на ехидные комментарии Вуивра. А все равно выглядит так, как будто он специально его провоцирует.

Ситуацию спасает эльф – боязливо кланяется и торопливо щебечет, что им срочно нужно присутствие хозяина для того, чтобы решить, какое количество новогодних украшений должно разместиться в главном зале. Малфой медленно расцепляет зубы и направляется к двери мимо посторонившегося Сириуса.

– Мы еще об этом поговорим, Блэк, – уже почти спокойно обещает он, и Сириус вздыхает.

– Непременно.

***

До самого Рождества Гарри пребывает в какой-то странной полусерьезной апатии. После разговора с Драко он чувствует внезапную усталость и равнодушие ко всему. Вот уж он не ожидал. Поэтому и старается отвлечься от неудобных мыслей, что постоянно где-то на краю сознания. На работе скучать не приходится, а вот дома он ищет «пятый угол» от призраков фантомной вины. Казалось бы, ну что такого в том, чтобы соврать Малфою? Даже если тот перевернет все с ног на голову и сделает невинную ложь всемирным заговором. Не ему сомневаться в способностях Малфоя. А все равно давит, жмет и пульсирует где-то в глубине грудной клетки.

– Гарри, ты опять в плохом настроении? – Соломон оставляет свой террариум с согревающими чарами и медленно заползает на кровать Поттера, устраиваясь на его животе.

– Да нет, просто устал на работе, – Гарри откладывает книгу и лениво гладит прохладную чешую.

– Тебя что-то гложет… – шипение змеи не обеспокоенное, и она не настаивает на исповеди, но Гарри все же решает поделиться.

– Знаешь… Я соврал одному человеку. Не подумав и тому, с кем давно хотел наладить отношения, – тихо говорит он. – Мы всегда друг друга недолюбливали, когда были детьми. А сейчас… Нам вроде как незачем снова ругаться, а все равно лаемся.

– В чем ты соврал? – спрашивает Соломон.

– Он просил о помощи, и я сказал, что помогу, но не сделал этого. И он об этом узнал.

– Разве он не должен теперь злиться?

– Так он и злится, – вздыхает Поттер. – Вынудил меня никогда больше не появляться у него перед глазами. И как я это сделаю?

– Знаешь, Гарри, у нас в гнезде, когда мы с моими братьями и сестрами еще были вместе, был один такой змей, Кьявик. Он был очень злобным, шипел на всех просто так, душил, если кто-то подползал ближе, и мог даже укусить, если его задели, – рассказывает удав с грустью. – Никто с ним не общался. Вот только после того, как нас раздали, в том ящике, в холоде, боли и голоде, я частенько вспоминал только его. Не потому что ненавидел, а потому что думал, что если он попал к такому же хозяину, как и я, как ему должно быть теперь плохо… Мне стало его жалко. Жалко того, что он ни о ком из нас не сможет вспомнить с теплотой. Ему снова и снова будет только больно…

– Соломон… – Гарри абсолютно не знает, что сказать внезапно разоткровенничавшемуся питомцу.

– Думаю, я понимаю твои чувства… – тихо отвечает удав. – Но не знаю, что теперь делать…

Он замолкает, укладывая голову в складках одеяла, и прикрывает глаза, а Поттер обдумывает услышанное. Неужели он только жалеет Малфоя? Только ли из жалости были все эти попытки поговорить? Только ли вина двигала им и только ли прощения он хотел от него добиться? Гарри не знает. Он запутался в своих мотивах и совершенно не представляет, что делать дальше. И нужно ли, раз он уже так неуклюже все испортил?

– Гарри… – Соломон вдруг снова поднимает голову. – Можно я посплю сегодня с тобой?

– Конечно, только смотри, чтобы я тебя не придавил, – Поттер улыбается и приподнимает одеяло, чтобы змея устроилась у него под боком. – Спокойной ночи.

– Спокойной… Если тебе опять не приснится кошмар… – доносится из-под одеяла, и Гарри с улыбкой вспоминает, как однажды во сне вцепился в хвост Соломона, приняв его за волшебную палочку. Удав, конечно же, был не в восторге, но плохой сон мог понять и простить.

Они удобно устраиваются, Гарри гасит свет и пытается выкинуть из головы все тяжелые мысли. Ему нужно хотя бы немного поспать, иначе завтрашний бал в Малфой-мэноре он не переживет.

К счастью, бал был устроен в качестве маскарадной вечеринки, и это давало отличный шанс затеряться среди нарядов и масок, остаться незамеченным и неузнанным. Так что, по сути, он желание Драко все-таки выполнит. Потому что избежать этого бала у него не было ни единой возможности: сначала Люциус терпеливо настаивал, потом Сириус хватался за него как утопающий – за соломинку, а Шеклболт и вовсе намекнул, что присутствие аврора на таком мероприятии просто необходимо. И Гарри согласился скрепя сердце.

Вечером следующего дня он с досадой крутится перед зеркалом под сдержанные смешки Соломона, впечатлившегося необычной одеждой хозяина. Гарри пыхтит и путается в многочисленных застежках голубого плаща – Гермиона нарядила его мушкетером. Мушкетером! Он долго спорил и отпирался, но сдался перед одним единственным доводом – в таком виде его точно узнают только избранные.

Он осторожно спускается по лестнице, привыкая к широким ботфортам, поправляет кружево на груди и сдвигает шляпу на глаза. Шляпа – вот что ему понравилось. Широкая, фетровая, с массивной брошью на ленте и большими длинными перьями, которые покачивались в такт шагам.

– Гарри, ты великолепен! – Гермиона действительно в восторге. Ей, в наряде викторианской барышни, пожалуй, его и не переплюнуть. Это подтверждается молчанием Вальбурги, которая, да-да, подглядывает из-за портьеры.