Ремус не винит Сириуса – от него он другой реакции и не ждал. Он просто не думал, что зельевар отреагирует именно так. Это больно. И обидно. И он, пожалуй, никогда еще не знал такой боли и обиды. Что ж, знает теперь. Хочется немного поистерить по этому поводу, как-то выместить свои эмоции, но с его стороны это, наверное, было бы лишним. Они и так все переволновались. Ему придется пережить этот отказ. Поверить в него, принять, зарубить себе на носу, как его и просили. И перестать надеяться. Перестать пытаться предпринять хоть что-нибудь. В конце концов, досаждая Северусу, он ничуть не улучшил свое положение в его глазах. Как бы он ни пытался – поэтому, хватит.

Он строго-настрого запрещает Клариссе улетать к зельевару. Он рассказывает ей обо всем, что произошло, во всех подробностях и обо всех чувствах – не только для того, чтобы она знала или делала вид, что понимает человеческую речь, он делает это и для себя, в «психотерапевтических» целях – чтобы облегчить свою боль. Ворона, конечно же, внимательно выслушивает его, кося глазом на нервничающего хозяина и изредка недовольно каркая, но кажется, и правда его понимает – она больше не стремится улететь. Теперь она неотступно следует за ним – домой, в лавку, на Гриммо. Часто ластится и требует к себе внимания – а Ремус и рад отвлекаться на питомицу – меньше поводов думать о том, о чем теперь не следует. Все равно тупая боль в его груди наверняка никогда не пройдет – ему нужно просто к ней привыкнуть. Как он привык к боли при трансформации.

Да, ему нужно меньше обо всем этом думать, и тогда он привыкнет. Перестанет видеть во сне, вздрагивать при упоминании имени, искать взглядом в Министерстве, куда однажды заглянул. Ему нужно забыть и о боли – она ведь тоже будет напоминать, поэтому он старается изо всех сил. Отстраняется, почти замыкается в себе, старается расслабиться и очистить свое сознание от ненужных мыслей и чувств. И понемногу у него, кажется, получается, но настолько плохо, что первый с вопросом приходит Люциус – тот видит фальшь слишком хорошо. Ремус пытается отшутиться – мол, и он не всесилен, и полгода нервотрепки дали о себе знать, но Вуивр не верит, и оборотню приходится рассказать о разговоре со Снейпом. Малфой не выглядит удивленным – он наверняка подозревал именно такую реакцию друга, и Ремус только фыркает себе под нос – вот уж кто знает зельевара лучше всех. Люциус, естественно, не собирается вмешиваться, но его сочувствие приятно. Люпин благодарит за поддержку и понимание, и на этом они расходятся: Ремус – готовиться к полнолунию, Люциус – снова штурмовать неприступного Сириуса. Оборотень даже усмехается про себя – вот эти двое никогда не изменятся.

За всем этим унынием, накапливающимся стрессом, болью и прокрастинацией Ремус чуть было не пропускает важный момент – Гарри снова выглядит плохо. Он только-только пришел в себя после пропажи Сириуса, а теперь снова загоняет себя так, что выглядит, как бледная тень себя самого. Несколько дней оборотень вылавливает его для разговора, а когда шанс появляется, сам попадает на «допрос».

– Ты выглядишь не лучше, Рем, – Поттер абсолютно без аппетита размазывает картофельное пюре по тарелке – как будто маленький обиженный мальчик, потерявший любимую игрушку. – Только не говори мне, что тебя тоже бросили.

– А тебя бросили? – он немного смущен, хотя и не думал скрывать что-либо от своих друзей, но ему все равно трудно об этом говорить. Все еще и почти спустя два месяца после «разрыва».

– Мне скорее отказали… – вздыхает аврор и отодвигает от себя тарелку. Он глубоко дышит, прикрывает глаза и подпирает щеку рукой. – Знаешь, я и Драко… Я хотел попробовать… ну, встречаться. Мы всегда так… реагировали друг на друга, и я подумал, что хочу, чтобы это изменилось. Потому что он мне нравится.

Он запинается через слово, легко краснеет и все больше и больше уходит в себя. И только сейчас Ремус замечает, в каком тот состоянии – как будто у него отобрали любую надежду на то, чтобы быть счастливым. Ремус прекрасно его понимает. Как никогда.

– А он?

– А он сказал, что не будет тратить на это время, – аврор горько усмехается, и Люпин видит за этой усмешкой абсолютно идентичную своей кровоточащую рану. Какое уж там «нравится» – все гораздо глубже. Он по себе знает.

– Мне казалось, что у него есть к тебе чувства… – осторожно пробует оборотень.

– Есть, – кивает Гарри. – Но он сказал, что они этого не стоят. Все эти наши сложные друг к другу чувства… А я хотел всего лишь попытаться.

Он снова усмехается, и Ремус не знает, как его утешить – от этой боли будет сложно избавиться, заглушить, стерпеть, принять – ему будет нужно попытаться помочь со всем этим.

– Ты уверен, что он не передумает? – переспрашивает он наудачу, но Поттер только машет рукой.

– Может, и передумает, но явно не сейчас. А может, и я передумаю… – он пожимает плечами. – И мы ушли от темы. Ремус?

Мальчик возвращается к своему вопросу, даже не думая забывать о нем – аврорские привычки вкупе с заботой и нежностью во взгляде. С неприкрытой любовью к близкому человеку – и у Ремуса грудь разрывается от ответных чувств.

– Ох, Гарри… У меня та же самая история.

Поттер поднимает брови, но, конечно же, не думает на Драко – он просто удивлен, что у Ремуса был дорогой ему человек – ему ведь об этом не рассказывали.

– Это… – аврор смущается, похоже, не совсем готовый к тому, чтобы обсуждать личную жизнь старшего друга.

– Северус, – отвечает Люпин без сомнений. Гарри поймет.

– О… – тот открывает рот, но быстро переваривает информацию. – И почему я не удивлен?

– Гриффиндорцев и слизеринцев всегда тянет друг к другу, – Ремус поддерживает его безудержное скептичное веселье и улыбается.

– Что, даже теми же словами? – не унимается аврор, начинает хихикать, и это больше похоже на истерику.

– Конечно же, он был более изобретателен, – оборотень не соглашается, но тут же вторит Поттеру. – Ему наша компания надоела еще в школе, и ничего не изменилось с тех пор. Я пытался, но он постоянно отталкивал. А теперь и вовсе категорично отказал.

– Ну и глупец,– фыркает Гарри. – Я бы тебя ни за что не отпустил.

– Спасибо, – Ремус улыбается и взъерошивает Гарри волосы на макушке, принимая его такую простую заботу. – Я тоже. Эти слизеринцы крутят нами, как хотят, пора прекращать это.

– Точно, – вот теперь в смехе Поттера только смех, без всяких примесей – искренняя теплота.

– Довели нашего бравого аврора до того, что он с пюре справиться не может, – Люпин продолжает шутку, надеясь приподнять общее настроение еще хоть чуть-чуть, но Гарри сникает отчего-то, поднимается из-за стола и подходит к окну покурить.

– Не хочется что-то, – Поттер оглядывается на тарелки с безнадежно исковерканным ужином и морщится. А потом морщится опять – через пару затяжек. – Даже курить не так хочется… Уже тошнит ото всего этого.

– Стресс всегда влияет на желудок, Гарри, – Люпин качает головой и начинает убирать со стола. – А ты себя и так уже довел. Тошнит тебя как раз от голода.

Поттер тушит сигарету и принимается помогать – ясно, есть он сегодня больше не будет.

– Давай немного теплого молока с медом? – предлагает Ремус альтернативу – все-таки молодому мужчине стоит лучше питаться. – Для профилактики от простуды.

Аврор вздыхает, но, подумав, соглашается кивком.

– С парой печенек, – продолжает оборотень и не отрывает от Гарри взгляда, пока тот вновь не кивнет.

– И может быть, сходишь к врачу? Немного зелий… – он ругает свое сердце за глупую дрожь, но рад, что Гарри снова смеется.

– Ремус, ты перебарщиваешь…

Они моют посуду без магии, расслабляются в тишине рядом друг с другом и действительно могут хоть немного успокоить свои сердца благодаря взаимной поддержке. Небольшая передышка, и они снова могут жить дальше.

Но уже буквально через несколько дней вся эта спокойная жизнь оказывается под вопросом, потому что Ремус отнюдь не перебарщивал, как его пытался уверить аврор…