Маршал храмовников прибыл вместе с посланным к нему братом, бросив все дела в своей прецептории, и с каждым новым словом командора мрачнел лишь сильнее. Не перебивал и еще долго молчал, дослушав рассказ о сражении, но его темно-серые глаза неуловимо посветлели до серебристого оттенка, а губы в обрамлении короткой ухоженной бороды сжались в неестественно прямую и твердую линию. Что он думал об этом поражении и своем магистре, командор госпитальеров так и не узнал. Подобные мысли маршал предпочитал держать при себе и заговорил не о том, что уже произошло, а том, что им еще предстояло пережить.
— Сколько у вас рыцарей, брат?
— Чуть больше шестидесяти, — ответил командор, понимая, что сарацинам это число покажется смехотворным. Они одержали победу у Хаттина, разбив двадцатитысячное войско. Что им теперь жалкая горстка христиан в черных плащах, запершаяся в крепости, еще тридцать лет назад им не принадлежавшей? Даже будь у них огромный гарнизон, для магометан захват Аскалона станет делом чести. — У вас… больше?
Маршал вновь помолчал и медленно ответил ровным голосом:
— Нет. Меньше.
Но заверил госпитальера, что храмовники давно готовы и к стремительному кровопролитному натиску, и к долгой изнуряющей осаде.
— Что ж, — продолжил маршал, — если наш противник не глуп…
— А мы знаем, что он не глуп, — со вздохом согласился госпитальер. — И если из Дамаска уже вышла одна армия, одержавшая столь… блестящую победу, то…
— Скоро со стороны Египта на нас двинется вторая, — закончил за него маршал. — Нас зажмут с двух сторон, с севера и с юга, словно в тисках. И что нам останется? На востоке Аббасидский халифат, и даже если халиф не станет поддерживать Салах ад-Дина, нам на его помощь надеяться уж точно не стоит. А на западе… море.
Отступать было некуда. Даже сумей они сами бежать на кораблях Ордена, у половины населявших Святую Землю людей не будет ни единого шанса добраться до побережья. Уильям еще надеялся, что не всё так плачевно, как показалось ему в первые мгновения — собранные воедино силы Иерусалима разгромлены в первом же сражении, король и магистр тамплиеров в плену, а магистр госпитальеров, едва избранный на этот пост, скончался в Аскалоне на следующее утро после своего возвращения с поля боя, — но спустя еще несколько дней пришла весть об учиненной магометанами резне над рыцарями-монахами.
— Как? — переспросил Ариэль, выслушав посланника из Храма Соломона, и голос у него дрогнул от непритворного ужаса. — Салах ад-Дин казнил всех?
— Да, мессир, — согласился посланник, но смотрел он при этих словах на Уильяма. — И наших братьев, и госпитальеров, всех до единого, кто выжил в сражении и оказался в плену. Говорят, султан призвал для этого мудрецов-суфиев, а те… не мастера обращаться с оружием. Многие братья погибли в мучениях.
— Да упокоятся они с миром, — глухо сказал Жослен, а Уильям едва сумел кивнуть, чтобы позволить посланнику покинуть его келью. И низко опустил голову, закрыв лицо ладонью. Жослен поднялся и положил руку ему на плечо, чувствуя сотрясающую его дрожь, но не произнося ни слова. Их ночные кошмары оживали, вставая перед внутренним взором побуревшей от крови землей и горами изувеченных, обезглавленных и разрубленных на части тел — братьев, бывших ближе, чем родные, и погибших столь бесславной смертью! — над которыми кружили стаи птиц-падальщиков.
Боже, в чем же они так провинились перед Тобой? Достойнейшие из рыцарей Храма, бесстрашнейшие из Воинов Христовых, неужели они заслужили такую участь? И чем заслужил ее старый рыцарь, желавший лишь прожить жизнь в верном служении Тебе? Или тому виной моя собственная гордыня, на долгие месяцы обратившая его в моего недруга и позволившая прозреть лишь перед самым концом?
— Вилл, — осторожно позвал Ариэль, когда Уильям наконец сумел отнять руку от лица и утереть ладонью мокрые щеки. Жослен поднял бровь, безмолвно спрашивая, может ли он чем-нибудь помочь.
— Я в порядке, — сипло ответил Уильям и попытался прокашляться. Глаза еще щипало, но… пустыми рыданиями делу не поможешь. И не вернешь мертвых. — Нужно… увеличить число патрулей на трактах. Нельзя позволить султану застать нас врасплох.
— Думаешь, — спросил Жослен, пропустив его последние слова мимо ушей, — мессир Ричард погиб?
— Да, — сказал Уильям, не выдержав и мгновения паузы. Что толку молчать и тянуть время, если они все знали ответ еще до того, как прозвучал вопрос. — Ты сам слышал, из всех рыцарей сарацины пощадили лишь де Ридфора. Да и… мессир Ричард уже был немолод. На таком солнце он мог погибнуть еще до начала сражения.
Он предупреждал, он умолял быть осторожным, но даже если Гастингс прислушался к этим словам, в тот день ему ничем не могли помочь пустые речи. Сотворить же из этих слов воду Уильям был бессилен. Но, быть может, ему не померещилось в порыве ветра — уже позднее, когда он поднялся на крепостную стену, — ласковое отеческое прикосновение руки к волосам.
Прощай, мальчик. Маршал. И храни тебя Бог.
— Мы скорбим о нем вместе с тобой, — сказал Ариэль, и у Уильяма дрогнул край губ в благодарной улыбке.
— Спасибо. Но раз так, то Орден почти обескровлен и помощи нам будет ждать не от кого. Нужно провести ревизию, пока у нас еще есть время.
Но время, казалось, утекало, словно песок сквозь пальцы. Они лично пересчитали все связки стрел для луков и болтов для арбалетов, проверили на крепость мечи и щиты, убедились в свежести заготовленного провианта, обошли городские стены и осмотрели каждый камень, показавшийся им подозрительным, и каждую доску в воротах, но Уильяма не оставляло чувство, что все их усилия напрасны. Султан Египта призывал к себе на службу тысячи человек, в сердце каждого из которых горело неукротимое пламя джихада, а франки после поражения при Хаттине могли противопоставить им лишь горстку рыцарей. В Иерусалиме и вовсе не нашлось бы и дюжины белых плащей, а ведь именно Иерусалим виделся сарацинам драгоценнейшим алмазом в короне Палестины. Как и девяносто лет назад, вся эта кровь лилась ради Иерусалима, но ныне не магометанам, а христианам предстояло взирать со стен на надвигающееся на них войско и молиться, чтобы небеса разверзлись, обрушив на головы врагов огненный дождь. Ибо за их стенами не было сильного короля — лишь могильные плиты с именами величайших рыцарей, удостоившихся чести носить корону Иерусалима, и женщина с двумя дочерьми. Что понимала Сибилла в обороне городов и крепостей? В этом не было ее вины, но она не сумеет защитить Святой Град.
В одну бессонную ночь у него даже возникло желание сесть за стол и написать короткое письмо, умоляя Сабину оставить всё и приехать в Аскалон, но в следующее мгновение Уильям уже одумался. В Иерусалиме есть магометанский квартал — что размерами ничуть не уступает христианскому, — и если город возьмут в осаду, Сабина всегда сможет найти приют у отца. В Аскалоне же ее единственным убежищем станет донжон тамплиеров, но крепости не миновать штурма. В Иерусалиме Сабина будет в гораздо бо́льшей безопасности, чем в Аскалоне.
Он не чувствовал ни страха, ни злости, когда очередной высланный по южному тракту отряд сержантов вернулся в Аскалон посреди ночи и возглавлявший его седоусый воин доложил спешно поднятому с постели маршалу:
— Идут, мессир! Мы убили двоих отправленных вперед разведчиков и подошли так близко, как только смогли. Брат Жак пытался сосчитать, сколько их…
— Две тысячи конных, мессир, — вступил в разговор упомянутый сержант. — Не меньше! И пеших тысяч десять. Тащат с собой четыре требушета, нехристи!
— Немало, — угрюмо заметил Ариэль, когда услышал о числе надвигающихся на Аскалон врагов.
— Немного, — парировал Жослен, до блеска натирая свежезаточенный в орденской кузнице меч. — В Кераке требушетов было девять. Задали нам жару, не спорю, но Керак меньше Аскалона и у нас не было каменного масла. Даст Бог, в этот раз справимся и с их осадными орудиями.
Уильям промолчал. В Кераке он, не раздумывая, повел братьев в атаку на сарацинские требушеты. Еще не зная, что успел спасти Сабину от смерти, но не успел защитить от каменных осколков, резавших кожу, словно кинжалы. В Аскалоне же он сам будет защищаться, а не атаковать, и чуда, что позволит ему сделать вылазку из осажденной крепости, может и не случиться. Его вера не пошатнулась, но он чувствовал, что уповать на волю небес поздно. Должно быть, их предостерегали сотни раз, но они не видели и не слышали. Бароны не сумели обуздать жажду наживы, снедавшую и их самих, и Рено де Шатильона, тамплиеры не смогли, даже если и желали, помешать Жерару де Ридфору добиться поста Великого Магистра, а короли теряли свои короны один за другим. Балдуин скончался в мучениях за землю, что в часы сражения при Хаттине сама противилась власти христиан, его племянник пал жертвой болезни менее чудовищной, но столь же неумолимой, а Ги де Лузиньян… Голову он сохранил, и даже эфемерный золотой венец еще мерцал над его челом, но что толку в этом венце, если одна половина его армии гнила в тени двуглавой горы, а вторая томилась в сарацинских застенках?
