— Ты… давно ее знаешь? — спросил Ричард, сам не понимая, зачем. Что изменится, если он узнает, мимолетна эта постыдная связь или нет?

— Пятнадцать лет. Мы встретились у Храма Гроба Господня, случайно, конечно же. Вскоре после этого я… оказал ей услугу, как храмовник. Спустя четыре года судьбе было угодно столкнуть нас вновь. И мы стали любовниками. Я знаю, о чем вы думаете, мессир. Как знаю и то, что я должен был прекратить это много лет назад. Я пытался. Но как бы далеко я ни уезжал, служа Ордену и Иерусалиму, я так или иначе возвращаюсь к ней. Вы были правы, когда говорили, что мужчинам в моей семье слишком нужны женщины, — при этих словах голос у него сделался почти мечтательным. Непозволительный для храмовника тон не понравился Ричарду даже сильнее, чем само признание в столь долгой связи с женщиной. — Мой дед прижил ребенка от иерусалимской сарацинки, барон де Шампер был готов убить даже принца Англии ради моей матери, а я… Что ж, я, видимо, унаследовал черты их обоих. Она сарацинка, и каждое свое сражение я выигрывал ради всех христиан, но прежде всего — ради нее.

Ричард помолчал, против воли задумавшись над этими словами. Он не желал мальчику зла. Но в Уставе было четко сказано, как должно поступить с согрешившим братом.

— Когда вы намерены отправиться в Иерусалим, мессир? — спросил Уильям столь спокойно, словно не он сейчас стоял на краю бездны и Гастингс мог столкнуть его туда одним лишь словом. — Я дам вам сопровождение. Ныне в Святой Земле лучше не путешествовать в одиночку.

— Взамен ты желаешь, чтобы я молчал, не так ли?

Серые глаза вновь потемнели, и Уильям медленно поднял край губ в кривоватой улыбке.

— Нет, мессир. Это должно быть ваше решение. Я не желаю, чтобы вы думали, что взяли грех на душу по моей милости. Устав — это лишь чернила на пергаменте. Силу ему дают люди.

Надежды на старого рыцаря было немного. Что ж, пусть так, пусть расскажет Магистру и его прихвостням, если это угодно Господу. Уильям не мог отделать от мысли, что его даже радует такое стечение обстоятельств. Больше не придется гадать и ждать удара в спину от прежнего наставника. Выдаст его Гастингс или нет, но Уильям хотя бы будет знать, на что ему стоит рассчитывать при новой встрече.

— Я хотел бы поговорить не об этом, мессир. Если вы пожелаете выслушать несколько советов от рыцаря, сражавшегося плечом к плечу с двумя Магистрами Ордена.

Он говорил до самого рассвета, пытаясь за столь короткий срок поделиться всем своим опытом, накопленным за долгие восемнадцать лет — и времени на старые обиды уже не оставалось, — но Гастингс лишь кивал и глаза у него теперь туманились совсем не стариковскими мечтами о подвигах во славу Ордена. А Уильям не мог избавиться от дурного предчувствия.

— Ну, полно, — рассеянно улыбался мессир Ричард, пропуская мимо ушей слова о необходимости всегда иметь запас свежей воды и передвигаться по ночам, чтобы не страдать под палящим солнцем. Быть может, по-прежнему видел перед глазами зеленые холмы и серебряные туманы далекого Альбиона. — Это не первое мое сражение, Уильям. Я, верно, кажусь тебе немощным стариком, но…

— Мессир Ричард, — ответил Уильям, с каждым мгновением боясь за старого рыцаря лишь сильнее. — Вы долгие годы служили Ордену в Англии, и даже самому Папе Римскому не в чем будет упрекнуть вас, если вы изложите ему историю своей жизни. Но здесь не Англия. Я оставил ее половину жизни назад, но я еще помню, сколь прохладно английское лето в сравнении с палестинским. Когда вы наденете доспехи и выступите в поход, первейшим вашим врагом будет жара, а вовсе не сарацины. Я лишь хочу…

— Я понимаю, мальчик, — вновь улыбнулся Гастингс, но Уильяму показалось, что его так и не услышали. — И я счастлив, что мы всё же смогли поговорить, как старые друзья, пусть и напоследок. Даже если мне суждено умереть в первом же сражении с сарацинами, я буду рад отдать жизнь во славу Господа нашего и ради защиты Святой Земли. Как и любой рыцарь нашего Ордена. Не тревожься обо мне, я счастлив наконец послужить Иерусалиму и магистру де Ридфору.

Уильям после вестей о сражении у Крессона был рад служить такому магистру еще меньше, чем прежде, но промолчал, зная, что Гастингс вновь не поймет такого непочтения. А то и скажет, что погибшие в том бою рыцари — достойнейшие из числа тамплиеров — были счастливы встретить смерть в сражении с врагами веры. Уильям не стал бы с этим спорить, но всё же полагал, что сейчас эти рыцари были куда нужнее Святой Земле живыми. Они были нужны на стенах Иерусалима и Тивериады, как когда-то были нужны на полях Монжизара и у стен крепости Шатле у брода Иакова, но по милости Великого Магистра сотня братьев-рыцарей Ордена лежала в земле, а их головы несли на пиках торжествующие магометане.

Жерару де Ридфору предстояло остаться в истории самым надменным и никчемным магистром Ордена тамплиеров, но все его рыцари были уже бессильны этому помешать.

***

Ричард Гастингс покинул Аскалон на рассвете второго дня после того, как в прецепторию пришло послание о поражении близ Назарета. Вышел во внутренний двор к уже ждавшим его рыцарям, сел в седло — беззлобно отмахнувшись от оруженосца, вздумавшего поднести ему скамеечку, — и повернулся к остановившемуся возле его коня Уильяму. Решение далось Ричарду непросто — всю жизнь, с того самого дня, как он вступил в ряды Ордена в лондонском Темпле, Устав был для него превыше любых земных законов, — но… Он знал, что мальчик был не прав. Знал, что тот не должен любить презренную сарацинку. Но он так хотел видеть Уильяма таким, каким представлял все эти годы. Истинным рыцарем Ордена, идеалом, который мог существовать лишь в мечтах старика, понимавшего, что ему уже не стать тем, чье имя братья будут произносить с восхищением.

— Знаешь, я много думал в последний месяц, — признался Ричард, чуть склоняя голову и встречаясь взглядом с серыми глазами. — Полагаю, у Ордена и магистра нынче не найдется времени на… незначительные прегрешения братьев. Если же кто-то пожелает заговорить об этом позднее… Я, увы, уже старик, и с каждым годом память подводит меня всё сильнее. Боюсь, я и не вспомню, что мне довелось видеть и слышать в Аскалоне.

Уильям поднял руку и положил ее поверх сжимавших лошадиные поводья пальцев старого рыцаря.

— Благодарю вас, мессир. Вы спасли от позора достойнейшую из христианских женщин.

— Я… горд видеть, кем ты стал, — сказал Гастингс, чувствуя, как глаза жжет непозволительными для рыцаря слезами. Но вполне позволительными для старика. — Пусть я, признаться, ждал иного, но ты прав. Никто из нас не святой, а ты… благороден и бесстрашен. Пусть иные со мной не согласятся, но мне всё же трудно представить кого-то, кто был бы более достоин маршальского перстня, чем ты. Если я невольно оскорбил тебя…

— Нет, мессир. У меня немало недостатков, я знаю. И я благодарен, что вы по-прежнему указываете мне на них. Иначе я забуду, в чем моя слабость.

— Храни тебя Господь, мальчик.

— И вас, мессир, — ответил Уильям и отступил от лошади. Когда отряд во главе с гордо поднявшим голову Гастингсом выезжал в ворота прецептории, поднимая пыль бодро бьющими по земле подкованными копытами, у Уильяма вновь появилось дурное предчувствие. Остановить старого наставника он бы не сумел — ведь тот по сути выполнял приказ магистра, как и было сказано в Уставе, — но не мог избавиться от давящего чувства страха в груди, что оставило это неловкое, будто скомканное прощание.

Мессира Ричарда он видел в последний раз.

========== Глава сорок шестая ==========

Раймунд Триполитанский прибыл к королю через две недели после поражения франков у Крессонского источника, ибо времени на ссоры и интриги вокруг трона уже не осталось. Графа сопровождали четверо его пасынков с отрядом рыцарей из Тивериады, люди барона д’Ибелина и едва оправившийся после ранения магистр тамплиеров. К чести Раймунда, выпадов в адрес давнего противника, вынужденного ехать едва ли не плечом к плечу с ним, граф почти и не делал. В первую очередь потому, что считал недостойным глумиться над поражением, стоившим жизни стольким рыцарям, неповинным в опрометчивости своего магистра. Да и сама ссора с де Ридфором виделась ему глупой и мелочной.