— В Антиохии, я полагаю, — ответил Балиан, не теряя своей невозмутимости. — Балдуину пришлись не по нраву некоторые… решения Его Величества, но, как преданный вассал, мой брат не смеет высказывать королю свое незначительное недовольство.

— И потому он оставил своего короля в час нужды? — сухо спросил Ги.

— Так призовите его, коль он вам нужен, — парировал Балиан. Этого спора де Лузиньяну было не выиграть. Д’Ибелины плели интриги вокруг трона Святой Земли еще в те годы, когда этот глупец и помыслить не мог о том, чтобы взять в жены принцессу Иерусалимскую.

— И призову, — согласился Ги, недовольно нахмурив светлые брови. — Посмотрим, как он объяснит свое столь длительное пребывание в Антиохии.

— Речь, мессиры, сейчас не о том, — вмешался в разговор коннетабль. — Этот египетский дьявол собрал сорок две тысячи человек, что разоряют его командованием Трансиорданию. Керак и Монреаль вновь подверглись атаке, а дым от сожженного урожая виден за многие мили.

— Короля Балдуина предупреждали, что Рено де Шатильону лучше умереть в сарацинском плену, — проскрипел престарелый барон, помнивший еще правление Балдуина I. — Вашему Величеству нужно действовать решительно и призвать негодяя к ответу. Салах ад-Дин не вторгся бы в наши земли, если бы Рено не принялся вновь грабить магометанские караваны.

— Наемник, — бросил его сосед, столь же сгорбленный и седоусый. Для опоясанного рыцаря подобное именование было оскорблением, но Рено де Шатильона не было на совете, а иные не стали бы вступаться за его честь.

— Да он не желает даже слушать…! — возмутился король таким тоном, словно был несмышленным ребенком, которого отец лишил любимой игрушки за провинность.

Не желает слушать? — повторил про себя Балиан. У этого глупца было в распоряжении всё войско Иерусалимского королевства, а он не знал, как призвать к ответу одного-единственного барона? Впрочем, управы на Рено не нашел и покойный Балдуин, а Ги за всю его жизнь не удалось бы стать и в половину столь же хорошим королем, каким был его предшественник.

О недолгом правлении маленького Балдуина V никто из баронов уже и не вспоминал.

— Салах ад-Дин этого так не оставит, — вновь заговорил коннетабль, надеясь отвлечь внимание собравшихся от его глупого брата. — Говорят, в том караване… была его сестра. И Рено обошелся с ней… не так, как следует рыцарю обходиться с женщиной благородного происхождения. Султан не стал бы позорить имя сестры, не будь эти слухи правдой.

— Этого мы знать не можем, — не согласился король. — Султан взбешен потерей золота и товаров, а потому… Да мы же говорим о магометанах, веками распутничавших в своих гаремах и берущих по четыре жены разом! Да у султана сестер больше, чем звезд на небе! Какое ему дело, если одну из них назовут шлюхой?!

— Ты желаешь, — сухо спросил коннетабль, будто позабыв, что они с братом в этой зале не одни, — во всеуслышание назвать султана Египта и Дамаска лжецом и заявить, что позор его сестры, был он или нет, не значит для тебя ровным счетом ничего? Тебе было мало коронации твоей жены? Живущие в Иерусалиме магометане разорвут тебя собственными руками, если ты посмеешь это сказать. Что бы ни творили они в гаремах, они не простят попрание чести сарацинских женщин христианам.

— Нет, я вовсе не… — опомнился король. Баронам с каждым мгновением было всё труднее держать лицо. — Но я не в силах сделать что-либо с грабежам караванов.

— Полагаю, — вновь вмешался Балиан, — в таком случае нам остается только воевать, Ваше Величество. И заключить мир с графом Раймундом.

На словах это звучало, без сомнения, куда легче, чем произошло бы на деле. Но королю он более ничего не сказал. Что толку наставлять непроходимых глупцов, если те позабудут все советы уже к рассвету следующего дня? Пусть его убеждает брат-коннетабль.

И, к удивлению и даже уважению Балиана, Амори убедил этого глупца куда быстрее, чем на то рассчитывал сам барон.

— Ты уезжаешь завтра? — спросила Мария, когда на город опустилась ночь, а сама она стояла у окна, глядя на спящий Иерусалим и кутаясь в мягкую накидку из светлой шерсти. Расплетенные волосы окутывали ее до самых колен и завивались мелкими волнами, тяжелые и гладкие наощупь.

— На рассвете, — согласился Балиан, снимая перевязь с мечом и распуская шнурованный ворот котты. — Присмотришь за ними, пока я буду в Тивериаде? — спросил он, подходя к жене и обнимая ее за плечи. Такая обманчиво-тонкая и хрупкая снаружи и такая сильная внутри. Она бы стала величайшей из королев Святой Земли, если бы Амори уделял ей больше внимания.

Мария обернулась через плечо, и ее подкрашенные кармином губы сложились в нежную улыбку.

— Присмотрю.

Над стенами Иерусалима поднималось яркое, почти белое солнце, когда его покидала кавалькада рыцарей в броских разноцветных сюрко, окруженная верными слугами и оруженосцами. Великий Магистр тамплиеров предпочитал общество своего собрата-госпитальера Роже де Мулена — ведя себя так, словно не было позорной истории, в которой у Магистра госпитальеров требовали один из трех ключей от королевской сокровищницы, — а барон д’Ибелин намеренно отставал от нетерпимого храмовника. Следующим вечером, когда тамплиеры увидели стены Назарета, между ними и людьми барона уже был день пути. Замысел Балиана был предельно прост: к тому часу, когда он доберется до Тивериады, Раймунд Триполитанский уже придет в бешенство от завуалированных намеков и прямых угроз де Ридфора и лишь вмешательство барона д’Ибелина поможет избежать новой ссоры между королем и взбунтовавшимся графом. А король будет благодарен вовсе не магистрам рыцарей-монахов.

Но судьбе и короля, и баронов, и простых рыцарей, выступивших в путь из Иерусалима в Тивериаду, было угодно сложиться иначе. Добравшись до Назарета, Великий Магистр тамплиеров узнал от командора находившейся там прецептории, что Раймунд Триполитанский послал городу предупреждение: незадолго до этого Иордан пересекло войско сарацин из Дамаска. К полуночи магометанских разведчиков заметили со стен Назарета. Жерар де Ридфор, успевший к тому времени созвать орденских братьев из окрестных крепостей, решил атаковать врага немедленно. Сто тридцать рыцарей-тамплиеров и госпитальеров оседлали лошадей и в сопровождении пехотинцев и туркополов — конных лучников из числа принявших христианство сарацин — покинули защищенный стенами город, направившись на северо-восток.

С магометанами они встретились еще до рассвета, у источника Крессон, и серый сумрак скрыл точное число врагов даже от самых острых глаз. Сотни лошадей надрывно ржали, поднимая с сухой земли принесенную хамсином пыль, и та клубилась в полутьме, отчего всадники — и франки, и сарацины — казались порожденными ночью демонами, жаждавшими жестокого кровопролития. А потому поспешное отступление магометан рыцари восприняли, как попытку к бегству.

— Удирают, нечестивые псы! — прокричал кто-то из рыцарей, но Магистр госпитальеров засомневался. А вместе с ним и прославленный многими боями с сарацинами тамплиер Жак де Майе, прибывший к Великому Магистру из крепости Какун во главе девяноста рыцарей.

— Это излюбленная магометанская тактика, мессиры. Они столь любят символ полумесяца, что выстраивают войска по его форме, стремясь взять врага в кольцо. Пока центр построения будет отступать, фланги останутся в засаде, чтобы сомкнуться за нашими спинами.

— Да вы, мессир, никак боитесь за свою белокурую голову! — рассмеялся Жерар де Ридфор, зная и видя по глазам, что Магистр госпитальеров согласен с его осторожным собратом-тамплиером. Но ссориться с Роже де Муленом после коронации Сибиллы непримиримый храмовник опасался. Госпитальеры составляли половину исконной силы Иерусалимского войска, половину рыцарей, всегда готовых подняться на защиту Святой Земли, пока бароны пировали в укрепленных замках. Открыто вступать в ссору с монахами в черных сюрко с белыми крестами — по сути отличавшихся от одежд тамплиеров лишь цветом — было бы неразумно и в мирные дни. — Да разве же так должно встречать врага благородным рыцарям Храма Соломонова? Чего вы желаете? Чтобы я приказал отступить и позволить этим нехристям уйти? Пусть продолжат грабить и жечь, ведь Жак де Майе страшится засады!