— Нет, ты такой же, как и все они.

— Я?! — возмущенно спросил Уильям, позабыв, что сам просил ее не кричать, и Сабина виновато улыбнулась. Он всеми силами стремился избегать эту невозможную женщину, когда встретил ее во дворце десять лет назад, отталкивал ее вновь и вновь, клялся в мыслях, что никогда бы не опозорил ее, будь она по-прежнему невинна, и пусть он не сумел сдержаться, когда она пришла к нему в ту дождливую ночь в ущелье на пути к Иордану, но всё же слышать, что он такой же, как и этот старик, было… неприятно.

— Прости, — тихо попросила Сабина, поглаживая его по щеке. — Я не хотела сказать, что ты… безбожник. Но будь я твоей женой, и ты бы запер меня в своем замке, где я рожала бы твоих детей до тех пор, пока от моей красоты не осталось бы даже смутного воспоминания. Скажешь, нет? Я люблю тебя, Уильям, но я знаю, что ты бы никогда не позволил своей жене даже близко подойти к прокаженному. И запретил бы даже думать о том, чтобы следить за шпионами Ги де Лузиньяна. В этом и заключен весь смысл. Запретить мне что-либо ты не в праве. Ты вынужден считаться с моими желаниями, и пусть я знаю, что ты не причинишь мне вреда, я… Прости, но я рада, что у тебя нет надо мной настоящей власти.

Уильям промолчал и перевел взгляд на низкий темный потолок.

— Я обидела тебя? — спросила Сабина с искренней грустью в голосе. — Не обманывай меня, Уильям, я не нужна тебе. Не всегда. Быть может, для нас даже лучше, что мы столь редко видим друг друга. Ты слишком занят войной и политикой, а будь я твоей женой… Я знаю, что стала бы требовать слишком многого. Я была так счастлива в ту ночь, когда мы поклялись, пусть не у алтаря и без священника, пусть для мира эти клятвы не значили ровным счетом ничего, но я знаю, что это правильно. Эти клятвы нужны лишь нам двоими, и… Пусть это покажется странным, но именно они заставляют меня помнить, что хоть ты и любишь меня, но я по-прежнему лишь любовница и не вправе просить тебя отказаться от Ордена и от войны. От того, чем ты живешь. Хотя… мы оба знаем, что даже не будь ты тамплиером, я бы никогда не стала твоей женой.

— И почему же? — спросил Уильям, нахмурив брови, и она слабо улыбнулась.

— Я же просила, не обманывай меня. Даже случись всё так, как случилось, ты бы разве что потешился со мной какое-то время, а потом отправился бы домой.

— Я бы мог взять тебя с собой, — заспорил Уильям, не соглашаясь с тем, что она была бы для него всего лишь мимолетным увлечением. Даже когда он считался наследником земель де Шамперов… Да, он не любил ту дочку конюха в Гронвуде, но и не относился к ней так, словно лишь искал способа приятно провести время. Это она рассказала ему о словах той графини — или баронессы, теперь уже и не вспомнить, — что не желала брака Уильяма со своей дочерью. Дочка конюха была… почти как Сабина, но Сабину он любил и она стала ему настоящим союзником, а не просто девчонкой, подслушавшей пару слов на рыночной площади. Сабина была той, на кого можно было рассчитывать в трудную минуту. Так же, как на Жослена и Ариэля. Сабина стала для него не просто любовницей и… частью его семьи, но и верным другом.

Пусть сама Сабина была с этим несогласна.

— Взять куда? В Англию? И что бы я там делала, в этой твоей Англии? И, что куда важнее, кем бы я там стала? Быть может, для меня бы нашлось место на ложе благородного барона де Шампера, но на пирах рядом с тобой сидела бы другая. И в Англии со мной обращались бы куда хуже, чем здесь. В их глазах я была бы лишь заморской шлюхой, игрушкой избалованного вельможи, и даже роди я тебе детей, какое будущее ждало бы их с такой матерью? Нет, Уильям, даже не будь ты тамплиером, ты бы никогда не женился на дочери сарацинского купца.

— Не решай за меня, — ответил Уильям, вновь переводя взгляд на ее лицо. — Я ведь не обязан рассказывать всему свету, что ты дочь купца.

Сабина качнула головой и вновь положила ее на смятую подушку, откинувшись на спину.

— Не глупи. Мы слишком разные. В Святой Земле брак франка с сарацинкой бы приняли, ведь здесь мы не первые, но в Англии… Нет, нас всё равно бы осудили. Быть может, и не тебя, ведь ты мужчина и родич короля, но, без сомнения, меня, ведь я женщина родом из далеких сарацинских земель, — она помолчала, словно задумалась о чем-то, и осторожно спросила. — Скажи… кто был тот рыцарь, что остановил нас в коридоре? Ты так разозлился на него.

— Ричард Гастингс. Он… был магистром в Англии, когда я вступил в Орден. И даже до этого. Мне было тринадцать, когда я пришел в лондонскую прецепторию с просьбой помолиться на могиле деда, Эдгара Армстронга, что тоже был тамплиером в молодости. Помню, тогда Гастингс говорил, что меня в Орден не возьмут. И пытался отговорить позднее, хотя и… Сказать по правде, он не слишком-то хотел, чтобы я вернулся в Гронвуд. Он невольно стал моим наставником, еще когда я был простым пажом, и… в те годы я верил, что он был моим первым другом.

— Что-то изменилось с тех пор? — спросила Сабина, поднимая руку и пропуская ее у Уильяма над головой, чтобы обнять его за плечи.

— Да, — пробормотал Уильям, прижимаясь щекой к ее ключице. — Изменился я. Меня научили думать и не доверять каждому, кто носит белый плащ. Быть может, мне не говорили этого прямо, но я… всё же понял. И теперь я подозреваю, что он мне уже не друг. У нас всюду враги. И думают они вовсе не о войске египетского султана. А я уже не доверяю… да почти никому.

Потом поднял на Сабину усталые серые глаза и спросил:

— Ты же не предашь меня?

Она не обиделась. Провела пальцами по заросшей бородой щеке и нежно поцеловала его в лоб.

— И думать о таком не смей. Я люблю тебя, ты же знаешь. Так люблю, что порой мне кажется, будто в этой любви сосредоточена вся моя жизнь. Я бы прожила и без тебя, если бы ты не пожелал вернуться ко мне, но уже не была бы счастлива так, как я счастлива теперь. И пусть я сама мало на что гожусь, но я знаю, что вместе мы справимся с любыми трудностями. Хочешь… я останусь, пока каменщики не закончат ремонт стены?

— И где же ты будешь все эти дни? — спросил Уильям, чувствуя, что его вновь начинает клонить в сон. Луна продолжала подниматься по черному небу, и на каменном полу кельи оставалось всё меньше белого света.

— Я приехала с караваном по просьбе отца. Вернее, это он убежден, что я согласилась лишь потому, что желала помочь ему и увидеть крепость, что так долго не сдавалась христианам. Но так или иначе, я нашла приют на несколько дней в доме одного почтенного человека и не пропаду, пока я здесь. Поспи еще немного до ночной мессы, хорошо? Тебе нужно отдохнуть.

— Мой друг был у стен Аскалона, когда тот пал, — вспомнил Уильям, и она немедленно спросила, поглаживая его по волосам:

— Правда? Хотела бы я…

— Он умер. Погиб в бою с сарацинами семь лет назад.

— Прости. Я не… Так это он был тем, кто…?

— Да.

Сабина помолчала, чувствуя, что они оба теряют нить разговора, и призналась:

— Я хочу увидеть море. Не так, как это было в Сен-Жан-д’Акре, не со стены. Ты покажешь мне его?

— Если ты того хочешь, — сонно согласился Уильям и, проснувшись со звоном колоколов к заутрене, так и не смог вспомнить, ответила ли она ему что-нибудь. Сабина дремала, обняв его обеими руками, и открыла глаза при первом же шорохе грубых простыней.

— Жаль, мне нельзя с тобой. Я бы встала у самых дверей, и никто бы меня не заметил.

— Нет, — нехотя ответил Уильям, выбираясь из ее теплых объятий. — Довольно и того, что мне придется думать, как вывести тебя из прецептории без лишних вопросов. Молись, чтобы другие братья не догадались, что ты женщина.

— Ты же маршал, — пробормотала Сабина, прижимая льняную простынь к груди каким-то совершенно беззащитным жестом. — Кто же посмеет задавать тебе вопросы?

— Не искушай меня, — ответил Уильям, натягивая камизу через голову, и она тихо рассмеялась, протянув руку и коснувшись его пальцев напоследок. — И запри за мной на засов. Лишним не будет.

— Как пожелаешь, мой суровый маршал.